Героями этого стихотворения являются не реальные люди во плоти и крови, а литературные персонажи рассказов и повестей Шолом-Алейхема — классика еврейской литературы на языке идиш. Это и Менахем-Мендл, и его жена Шейна-Шендл, и мальчик Мотл, и Тевье-молочник, и скрипач Стемпеню, и невинный шалун Топале Тутуриту… Почему Альтерман вспомнил о них именно в тот момент? Наверно, потому, что как раз на эту неделю пришелся день рождения Шолом-Алейхема. Подобный прием совмещения двух реальностей — литературной и наблюдаемой — принято относить к числу новейших постмодернистских находок, так что Альтерман в очередной раз демонстрирует здесь свою немеркнущую актуальность.
Написанное уже под конец войны стихотворение с печальной точностью предсказывает то, что прояснится лишь двумя-тремя десятилетиями позже. В расстрельные рвы легли не только читатели «Повести в письмах» — письмах, которые писал Менахем-Мендл из Одессы своей жене Шейне-Шендл в Касриловку. Печальная судьба постигла и самих Менахема-Мендла и Шейну-Шендл: теперь их мало кто помнит. Ведь только для красного словца сказано, что рукописи не горят. В крематориях горят и рукописи, и книги, и собрания сочинений, и целые пласты человеческой культуры…
Стихотворение «Письмо Менахема-Мендла» (מכתב של מנחם מנדל) было опубликовано 9.03.1945 в газете «Давар».
Шейна-Шендл моя, сквозь ночь и пургу,
как луна из облачной тени,
Шейна-Шендл, мечтой в помутненном мозгу
ты коснешься моих видений.
Моя шляпа заломлена для куражу,
лапсердак ветрами иссечен.
Так я в жизни ходил, так я в смерти лежу —
говорят, что мой образ вечен.
Шейна-Шендл, вокруг только снег и гроза,
и все судьбы печально схожи.
Тевье умер, и Мотл, и Пейсах-хазан.
Дядю Пиню ты помнишь?
Тоже.
И скрипач наш Сте́мпеню, бос и мал,
но красив красотою прежней.
И поет ему скрипка немой хорал
в омертвелой пустыне снежной.
Здесь же Топале лег, всем проказникам брат,
пацаненок из детской песни…
Если правда, что слезы и смех не горят,
то, наверно, и он воскреснет.
Нас вели в той ночи, словно скот на убой.
Шейна-Шендл моя, мы стояли
рядом с теми, кому мы дарили с тобой
радость счастья и радость печали.
Ты почистила старенький мой лапсердак,
повязала платок весенний.
Но никто не смеялся.
Смотрели так,
будто ждали от нас спасенья.
Ночь была от пожаров светла, и я
стал писать завещанье быстро.
На клочке простом, Шейна-Шендл моя, —
лишь о самом большом и чистом.
Лишь о том, как я счастлив тому, что ты
мне была женой и удачей.
Мы играли комедию вечной мечты,
но закончилось все иначе.
Мы шутили о смерти со сцен и страниц —
о нестрашной, домашней, спящей.
Но она пришла — в миллион десниц,
в миллион кулаков разящих.
Кто же думал — под скрипочку и под смех —
что пожрет нас адское пламя,
что актеры и зрители наших потех
лягут в красный снег рядом с нами.
Ну а мы, люди снов и тяжелых вериг,
слез и песен во тьме изгнанья —
мы мертвы — персонажи спектаклей, книг,
дети радости и страданья.
Шейна-Шендл, сквозь бури протяжный вой,
сквозь круги рычащего ада,
Шейна-Шендл, склонись над моей головой,
как незрячих очей отрада.