Последнее стихотворение настоящей главы завершает эту нелегкую тему — а с ней и долгий процесс прозрения, эволюции от восторженного поклонения кумиру социализма к пониманию обманчивой природы этого мессианского, по сути, движения. Этот замечательный поэтический текст, написанный под впечатлением от скорбной процессии в Нацерете (Назарете) по случаю смерти Сталина, безусловно, выходит за рамки публицистической полемики, превращаясь в обвинительное заключение целому поколению «пустых мечтателей».
Газета «Ѓа-Арец» так описывала реакцию на финальный закат «солнца народов»: «Отголосок смерти Сталина до сих пор слышится в Нацерете. С получением известия о его кончине весь город, казалось, утонул в море красных флагов и черных траурных лент. Доски объявлений и стены были сплошь заклеены плакатами, оплакивающими спасителя человечества…»
Стихотворение «Ох, Нацерет…» (הה, נצרת) было опубликовано 20.03.1953 в газете «Давар». Необходимое примечание: «город» в иврите — существительное женского рода. Отсюда и Нацерет — она.
Первый — мученик битый, пророк и аскет,
здесь мальчишкой ступил на ступени,
а потом ты, Нацерет, две тысячи лет
перед ним преклоняла колени.
И под звон колокольный, и ночью, и днем,
в шуме праздников, в серости буден,
ты искала спасения только лишь в нем,
и клялась, что другого не будет.
Время шло. Ты святила терновый венец
сладким ладаном, златом и светом…
И казалось, вовек не наступит конец
этой верности, этим обетам.
Но явился Второй. Бледный облик остыл,
и в него уже мало кто верит.
Испарился мистерий молитвенный пыл…
Ох, Нацерет, Нацерет, Нацерет…
Этот воин в фуражке и френче силен,
не подставит противнику щеку.
Его слово — гранит, его воля — бетон,
недоступны слезе и упреку.
Он возводит и рушит страну за страной,
он над миром, ранимым и хрупким,
возвышается как громовержец стальной
на Олимпе, с дымящейся трубкой.
Но тебя он, Нацерет, привлек не мечом,
не повадкой крутого мужчины
и не маршальским жезлом над мощным плечом —
нет, имелись иные причины.
Ведь любви не снискать ни сияньем венца,
ни деньгами, ни хитрым коварством.
Но крадет безотказно людские сердца
обещанье небесного царства.
Тем, кто твердо сулит вечный рай в шалаше,
даже столб придорожный поверит.
Что ж тогда говорить о несчастной душе…
Ох, Надерет, Надерет, Надерет…
Упрекнуть ли того, кто, устав от поста,
выбрал новый объект для молений?
Даже бледный страдалец, глядящий с креста,
обвинит тебя вряд ли в измене.
Его губы бескровные в церкви пустой
шелестят над алтарною дверцей:
«Бросит камень в тебя только тот, кто мечтой
не смущал утомленное сердце.
В этой новой религии, — шепчет он, — есть
и надежда, и сила размаха,
она даже несет ту же самую весть
кое в чем отличаясь, однако.
Мы-то все начинали с любви и добра,
хоть распял меня римский патриций,
и была очень длительной эта пора —
от добра до костров инквизиций.
Много лет миновало — немаленький срок —
от любви до палаческой лапы,
от того, чему учит Нагорный урок,
до одежд раззолоченных Папы.
Мое время не знало столь быстрых прыжков
от смиренья — к навязчивой славе,
от оливы — к железу тюремных оков
от прощенья — к судебной расправе».
Да, Спаситель, эпоха сегодня не та,
нынче время по-своему мерит.
Лишь одно неизменно: пустая мечта…
Ох, Нацерет, Нацерет, Нацерет…