Прокричал три раза пригородный петух, окрасил стекла серовато-белый рассвет. Прошло полмесяца с момента кончины Фан Фугуя, а горемычный его запах все еще исходит из каждого угла, от каждого предмета мебели. Днем этот запах становится жиденьким, а с наступлением темноты подобно ночному туману потихоньку разливается повсюду; и к тому моменту, когда трижды прокукарекает петух, достигает пика и плотность ночной дымки, и плотность запаха.
Вот сейчас как раз пик злосчастного запаха. Невыносимо болят глаза Ту Сяоин; все-таки большой поворот в жизни женщины – смерть мужа; еще вчера ты была женой, а сегодня уже вдова.
А оставшийся после кончины мужа треклятый запах имеет еще и собственный цвет. Черный это запах, ярким контрастом выступает он белому траурному платью. Не идет он совсем к красному. Красный цвет – символ празднества, белый цвет – символ смерти; черный цвет дополняет красный, черный цвет пособничает белому. Третьего дня Фан Ху нацепила поверх грудей размером с персики огненно-красный лифчик, и тут же придирчивый взгляд Ту Сяоин вперился в него.
– Ху, переоденься! – потребовала Ту Сяоин.
– Почему? – в недоумении спросила Фан Ху. – Почему я его должна менять, мама? Некрасиво, что ли?
– Папа только что умер.
– Папа-то здесь причем?
– Мы траур должны носить, нельзя нам расхаживать в красном и зеленом!
– Мама, к чему все это? Не надену его, папа все равно мертв; надену – тоже!
– Немедленно сними его, Ху, подожди хотя бы, пока проведут панихиду, и тогда уж носи что хочешь, красный будет просвечивать под белой рубашкой, и нас все осудят.
Фан Ху засмеялась, неодобрительно покачивая головой; рывком стащила с себя лифчик и запихнула его под подушку.
Ту Сяоин сразу почувствовала облегчение. И услышала, как дочь сказала:
– Мама, не стоит себя так изводить. Папа умер, а нам надо жить дальше; незачем мертвым хвататься за живых и не отпускать! Мы с братом тут поговорили, и для нашего счастья, а, разумеется, в первую очередь для Вашего счастья, Вам стоит снова выйти замуж. Брат говорит, что через несколько дней одолжит магнитофон, а заодно кассету с записью «Вторая сестрица Ли во второй раз вышла замуж»[84], чтобы ты послушала, поучилась чуток уму-разуму. Если ты все также будешь рыдать, то это скажется на нашем здоровье!
Глядела она в обнажившуюся спину, в похожую на только что раскрывшийся бутончик дочь, и вдруг ее сердце переполнило неведомое чувство. Ей и хотелось что-то сказать, но в итоге она промолчала. Пугает тебя постепенно наливающееся соком тело дочери, красивая дочь – вне всяких сомнений беда для родителей; а теперь, когда отец скончался, беда эта свалилась на одну твою голову.
С тоской думая о покойном муже, Ту Сяоин урывками в лучшие моменты вспоминает некоторые истории, имевшие хождение в деревнях на севере Китая, а ты выудил их из потока размышлений Ту Сяоин, связал воедино, сильно подсократил и превратил в очерки, которые можно нам поведать – Всего-то старые сюжетики, а нам, скрежеща зубами и вытаращив глаза, все равно придется их выслушать.
Давным-давно по-божески улаживающий любое судебное дело уездный начальник пустился в путь в паланкине. Вдруг на ровном месте поднялся вихрь. Носильщики позакрывали глаза и не решались идти дальше. В мыслях уездного начальника промелькнули сомнения, и он приказал опустить паланкин. Выбравшись наружу, огляделся по сторонам, увидел, как жарко и ярко светит солнце, никаких признаков странной непогоды. Уездный начальник присмотрелся повнимательнее и неожиданно приметил ивовую рощу, посреди которой виднелась свежая могила, а у могилы той сидела и горько плакала женщина. Уездный начальник поспешил вперед с расспросами. Женщина та была одарена глазами-звездами и щечками-персиками, облачена она была исключительно в белый шелк, ее трогательный вид брал за живое. В ходе расспросов уездному начальнику стало известно, что женщина по традиции явилась на третий день после похорон мужа окучить землю. Женщина отвечала легко и свободно, ни одного неверного слова она не произнесла. Уездный начальник про себя подумал: возможно, тот вихрь – жалоба от безвинно погибшего духа. Только засобирался уходить уездный начальник, как снова поднялся вихрь, скрутил траурное одеяние женщины и открыл взгляду красную юбку. Уездный начальник распорядился, чтобы приказные отвели женщину в присутственное место, подвергли ее жесточайшим пыткам и разузнали, как это под траурным одеянием могла скрываться красная юбка. Женщина эта оказалась сильна волей, претерпела она и сидение на тигровой скамье, когда человеку вытягивают горизонтально ноги и кладут кирпичи под ноги, чтобы они выгибались в противоестественном направлении, и взбрызгивание перцового раствора в нос, и невыносимое хождение по мостику небожителей, и засыпание в горло порошка из мелков… Всякого рода применяли к ней жестокие наказания, а она упорно молчала. Вдруг уездного начальника осенило, и он приказал служителям подобающими инструментами пощекотать женщине подмышки, женщина и плакала, и хохотала, не выдержала щекотки и наконец дала показания. Оказалось, что женщина прелюбодействовала с блудником на стороне, отравила мужа, а в белое одевалась, чтобы люди уши отводили и глаза закрывали на нее.
Однажды задолго до нашего времени жил человек, познавший Дао и вставший на путь спасения. Как-то по дороге домой он увидел девушку, облаченную в белые шелка и сжимавшую веер в форме бананового листа, истошно плакала она, обмахивая могильную насыпь. Путник опечалился и забеспокоился, вышел он вперед и спросил:
– Сударыня, а кто в свежей могиле лежит?
Женщина ответила:
– Супруг несчастной рабы.
– Сколько дней прошло с его смерти?
– Три дня.
– Плачь, если плачется, но к чему насыпь веером обмахивать?
– Почтенный сударь здесь проходом, неизвестно ему, что у несчастной рабы есть уговор с призраком в могиле, что после смерти раба может снова выйти замуж, только если раба отстоит на могиле до того, как та станет сухой. Три дня он уже как умер, а могила все никак не просохнет, я все обмахиваю ее, и чтобы она поскорее просохла, и чтобы я поскорее замуж вышла!
Постигший Дао слушал рассказ, беспрестанно охая. По возвращении домой он пересказал жене все увиденное и услышанное. А жена его стала на чем свет стоит ругать ту женщину за бесстыдство. Прозревший тогда со смехом спросил:
– А сколько дней ты простоишь рядом со мной, когда меня не станет?
Жена со строгим видом заявила:
– Если Небо не сжалится надо мной и первым заберет супруга, то ничтожная всю жизнь проведет вне брака, разве не слышал ты, как говорят: «Хорошей лошади ни к чему вторая плетка, хорошей женщине ни к чему второй муж»?
Постигший Дао молвил:
– Правда не врешь?
Жена по-детски рассердилась.
И вдруг той же ночью постигший Дао взял и скончался. Жена его была так убита горем, что жить не хотелось, обрядила она покойного мужа и уложила в гроб, выставила гроб в погребальный покой и еще уговорила буддийских монахов прийти почитать молитву и пожечь жертвенные деньги во спасение души умершего и скорейшее его отправление в царство бессмертных.
Прошел шумный день, опустилась тихая ночь. Старые монахи расслабились. Пошли все в храм спать, оставили юного послушника стоять у гроба, колотить било в виде деревянной рыбки и читать молитвы. Как та женщина могла уснуть? Слышала она только звонкие удары о деревянную рыбку, пум-пум, пум-пум… Будто по сердцу ее били. Голос у послушника был звонкий, читал он молитву так, будто песни пел. Думала женщина: «Раз уж все равно не спится, то может стоит пойти к юному монаху, развеять тоску разговором?» Поднялась она с постели, налила в чашку чаю и, придерживая ее обеими руками, пошла в погребальный покой. Сказала женщина:
– Юный наставник, тяжело Вам тут читать молитвы, выпейте уж чаю, чтобы горло промочить.
Послушник отбросил деревянную рыбку, принял чашку и разом высосал из нее чай. Женщина внимательно оглядела послушника и сразу отметила выразительные брови и ясные глаза, алые губы и белые зубы, притягивал он к себе взгляд как Танский монах Сюаньцзан[85]. А послушник, попивая чай, не сводил оцепенелый взгляд с дамы. Женщина спросила:
– Эй, послушник, милый ты плешивый ослик, а что это ты уставился на рабу твою? – Послушник же пустые разговоры заводить не стал, откинул он чашку, бросился на женщину, повалил ее на землю и прямо перед гробом сотворил благое дело.
Ко второй ночи чувства любовников стали еще более серьезными. Послушник сказал:
– Тело у сестрицы такое, что надо бы его в красные шелка укутать да украсить волосы красными цветами, к чему в белом ходить?
Женщина и скинула траурное платье, облачилась в красные шелка, воткнула в волосы красные цветы и предавалась необузданному веселью с послушником всю ночь напролет.
На третью ночь покончили с очередной интимной близостью, похожей на близкую связь рыбы и воды, и вдруг послушник схватился обеими руками за голову, начал кричать, что она у него раскалывается. Женщина так растерялась, что даже не знала, как лучше поступить. Послушник крикнул:
– Старая болезнь дала о себе знать ничтожному монаху, как бы я прямо тут не издох.
У женщины заструились слезы и обвисли щеки, спросила она:
– Неужто никакого излечения нет?
Послушник ответил:
– Если дать ничтожному монаху скушать миску мозгов живого человека, то можно будет его спасти.
Женщина запричитала:
– Но где же отыскать мозги живого человека?
Послушник ответил:
– Сойдут и мозги недавно почившего!
Женщина мгновенно нашлась и, указывая на гроб, спросила:
– А мозги этого покойного пойдут?
Послушник сказал:
– Сгодятся на снадобье!
Женщина быстро отыскала топорик, раскола крышку гроба, стащила шапку с Постигшего Дао, прицелилась ко лбу и как вдарит по нему!
Послышался холодный смешок, и мертвец тут же выпрыгнул из гроба.
Две эти истории змейками теснятся и носятся в промежутках между мыслями Ту Сяоин, и от них неспокойно у нее на душе, от них она ни сидеть, ни лежать не может. Кончина мужа – испытание для женщины. Если бы объявился тут послушник, то смогла бы я воспротивиться соблазну? Определенно смогла бы, определенно смогла бы. Ту Сяоин кажется высшим безрассудством то, что так скручивают ее эти две банальные, даже мещанские истории, где каждое слово сочится отравой феодальных пережитков. Ну никоим образом не может просто так с Небес свалиться послушник с выразительными бровями и ясными глазами! И тем более нет могилы, у которой я могла быть стоять и взмахами веера осушать землю! Я же – ученица факультета русского языка престижного педвуза! Когда-то состояла в Коммунистическом союзе молодежи Китая, была ответственной за пропагандистскую работу! И даже при таких незаурядных свершениях все же не остановить «послушника» и «махания веером», мотают истории головками и виляют хвостиками, будто в воде носятся. Она уже бросила попытки отделаться от них и как-то обуздать их, давая тому мелкому развратнику с отливающей зеленцой кожей на голове и той белой на публике, но красной на поверку шлюшке по собственному разумению дополнять, налетать на цепочки ее мыслей и на зазоры между ними. И так ежеминутно продолжается вот уже десять с лишним дней. В упоминавшийся ранее момент, когда Фан Ху нацепила на два мясистых персика красный лифчик, у тебя в голове плавал образ той обмахивающей могилу веером женщины. Позавчера, ох, позавчера, появился с блюдом (а на блюде лежали трупик курочки и трупик коровки) в ваших дверях тот лишившийся волос мужчина, и, естественно, у него была обритая до зеленцы голова того самого послушника!
Вряд ли случайны эти две повторяющиеся как музыкальные мотивы истории? Судьбоносно нависла угроза разврата!
А сейчас бурлит прибоем треклятый запах, и аромат и от головы, и от подушки – прибой на прибое. Из какой такой материи возник такой запах? Почему герои в этой книге так восприимчивы к запахам и так равнодушны до онемения к логике языка? Возлагаем мы вину за все эти докучливые повествования на запачканную пылью от мелков голову сказителя.
И хотя не дают Ту Сяоин заснуть нелепые образы и вздорные запахи, она волей-неволей исполняет привычку лежания под одеялом для сна. Эхом отдается со скрипом карабкающееся ввысь солнце, стенают по блекнущему лунному свету лисы из зоопарка. Лисий визг очень напоминает женский плач. Страшится Ту Сяоин лисьих стенаний. Резво проходят по голени пальцы ног Фан Ху. Время подниматься.
Она ходит взад-вперед перед кроватью, вслушивается во всевозможные отзвуки рассвета. Ясно слышны голоса из-за стенки, голоса зазубривающих по-английски Дацю и Сяоцю – beef, beef broth, steak – вой старухи – брань косметолога – недовольные вздохи Чжан Чицю – все это уже привычно, а вот что необычно – вот уже несколько дней как она слышит громыхающий за стенкой знакомый голос. Ей кажется, что это галлюцинации, пеняет она на зловредные уши, но от всех этих умозаключений разит запашком самообмана. Громыхает за стенкой голос покойного мужа! Громыхает за стенкой голос Фан Фугуя! Слабый голос за стенкой, от которого нельзя отделаться, а он еще и нарастает. Умер муж у жены, труп его доставили в похоронное бюро, где он дожидается приведения в порядок, а его голос все равно каждый день гремит дома у косметолога – С какой стороны ни глянь, а странный привкус в этом явлении все равно будет!