Чтобы не создавать сложностей для администрации школы, Фан Фугуй решает ничего не говорить. Молчит он и тогда, когда его суют в морозильную камеру.

Внутри морозильной камеры горит отбрасывающая красноватый отблеск мандарина лампочка, лучи ее и мягкие, и теплые. Он находит, что в морозильной камере прохладно, приятно, и это при том, что он видит на внутренних стенках и решетке морозильной камеры длинные-предлинные, чисто-белые, мягкие инеевые узоры. Несколько дней подряд, нет, несколько десятков лет подряд он существовал беспокойной жизнью, чувствовал себя все время тревожно и бесцветно, подобно трепещущему и шелест-шелестящему на ветру высохшему листку дерева. Ему видится, что между всеми элементами его тела ощущается сухое трение, и порождаемое этим трением излишнее тепло приводит к тому, что иссушается стул, гноятся десны, источает отвратительное зловоние рот. Все полости человеческого тела представляют собой форсунки, через которые внутрь заливаются смазки. Он и до смерти представлял себе, что будет, если с помощью масляных шприцов под высоким давлением заправлять тело смазкой: вставляешь такой шприц себе в левое ухо – И золотистая смазка хлюп-хлюп заливается в левое ухо – И изливается плюф-плюф из правого уха уже не столь уж золотистой жижей – Впрыскивается смазка через заднее очко – И стремительно корчащейся змеей изливается через рот – Быстро наворачивает круги механизм, и сцеживается через щели между его деталями почерневшее, теперь грязное масло – Однако все же это лишь фантазии – В морозильной камере тишина, полная изоляция от мира, работает машина, ощутимо циркулирует ш-ш-ш ток внутри морозильной камеры – Как разминающий твою душу песчаный водопад, ты ощущаешь небывалые легкость и беспечность, свободу и безмятежность. Только сейчас ты по-настоящему распробовал смерть на вкус, испытал на себе все счастье быть замороженным трупом.

Не бывает вечного счастья. У твоей плоти есть один ужасающий порок: неудовлетворенность! Сильно притомившись, ты жаждешь передышки; передохнув, ты жаждешь движения. Не наевшись, ты жаждешь еды; наевшись, твоя плоть жаждет чего-то иного. В морозильной камере постепенно набирают силу твои радость и счастье, а дефекты плоти начинают нарушать спокойствие твоей души. Шуршащий звук электрического тока режет слух, ты садишься, безо всякого испуга открываешь глаза и изучаешь все то, что окружает тебя.

Прежде – до того, как Фан Фугуй принялся двигаться, изучая строение морозильной камеры, помещенные в ней припасы и прочее, – он пребывал в затянувшемся состоянии полуанабиоза. И в это время он хаотично припоминал собственную жизнь: детство – отрочество (когда он ходил в начальную школу) – юность (когда он ходил в среднюю школу и университет) – смерть (когда он учителем ходил в среднюю школу).

Воспоминания о детских годах выходили обрывочными:

… Лежит на желтом лугу мальчик с тоненькой шеей и больными глазами – это я. Вижу я изумительную лазурь осеннего неба, пролетает у меня над головой с писком мелкой пташки пуля междоусобной гражданской войны…[50] Громыхает артиллерия, вырывающийся из дул снарядов белый свет проносится молнией и окрашивает в снежно-белый цвет отдаленную желтую рощицу. Под ореолом белого света бегут насквозь красные люди… Вмиг загорелось и вмиг погасло мерцание… Бежит морской волной бурьян высотой по пояс… А я лежу в зарослях, смотрю, как пикирует вниз раскричавшийся гусь-сухонос… Шальные пули междоусобицы витают в воздухе, гусь снижается отвесно, падает прямо у моей щеки, в глаза мне изо рта птицы летят брызги крови… Воспоминание о вкусе гусиной крови и далеко, и так близко, прямо перед глазами… Когда мне так тяжело, что хочется разрыдаться, я внезапно вспоминаю цвет гусиной крови, ее тепло, ее запах. Красный гусь, обжигающе-горячий гусь, ароматный гусь. Округлыми каплями росы кажется на пожухлой траве свернувшаяся кровь красного гуся. У пробитого пулей гуся открыты глаза, и черные как смоль глазные яблоки устремлены прямо на меня. Унылый гусиный взгляд. У меня к слезам примешалась гусиная кровь. Трясется земля, горит трава. Падает стая гусей… Пищит ударяющийся в ногу раскаленный осколок снаряда. Прыгающего так же высоко, как телята, зайца тем осколком разрывает на несколько кусочков. И-и-и, кричит заяц. Придерживая гуся, я поднимаюсь… Мама, мамочка…

Фан Фугуя так растрогали собственные крики, что глаза у него наполняются горячими слезами; в инее морозильной камеры тоже радугой отражается былой артиллерийский огонь. Он вспомнил бой, который видел собственными глазами. Время – 1948 год, место действия – пустынное поле к северу от города, действующие лица – оружие: самолеты, гаубицы, минометы, гранатометы, пулеметы, в том числе японские пулеметы Тип 92, советские пистолеты-пулеметы Судаева (в народе их прозвали «цветочными пулеметами»), американские пулеметы Томпсона, японские магазинные винтовки Тип 38, старенькие винтовки Ханьян, винтовки Чжиэ (мощное оружие, которое произвели для Восьмой армии на шаньдунском военном заводе «Пещера Небесной ткачихи»), гладкие немецкие «маузеры», сделанные под японские образцы автоматические пистолеты Ванба, прозванные местными мастерами пистолетами-«окорочками», самозарядные «браунинги», роскошные, инкрустированные золотом дамские карманные пистолеты английского производства с рукояткой из слоновой кости. Бой продолжался сорок восемь часов, и после него поле было усеяно трупами, свежая кровь оросила пустошь, питая крепкие стебли.

…Тот «ты» из детства, за которым ты наблюдаешь, – стоящий посреди зарослей с мертвым гусем наперевес тощий мальчишка – плачет, скривив рот, и зовет матушку. Над твоей головкой саранчой пролетают пули, а все вокруг застит пороховой дым. Тебя подхватывает и уносит в рощу симпатичный боец освободительной армии. Глубокой ночью вы сидите у костра, едите запеченное гусиное мясо. Сладостно-дымчатым получился ароматный гусь. Симпатичный боец – связист роты, все его кличут малым Ваном.

Этот малой Ван – лежащий теперь на операционном столе вице-мэр Ван.

Затяжные воспоминания Фан Фугуя будут еще не один раз призраками навещать нас в последующем повествовании. Сейчас он, прогибая спину, поднимается, осматривается и изучает устройство крупной морозильной камеры японского производства. Он недоволен тем, что в морозильной камере ничего не устроено, чтобы не было инея. Он замечает, что в одном из отсеков морозильной камеры лежит большой черный пластиковый пакет, накрепко завязанный белой шелковой нитью, да еще запечатанный серой свинцовой пломбой. Он надрывает пакет, сует туда палец, прокалывает мякоть… Холодно… Ай-яй-яй! Что там такое? Что это?.. В щелочку под ноготь забился белый жир. Подле пластикового пакета навалены какие-то рваные лоскуты кожи, клоки выдранных волос, кучки костей, крупные и мелкие глазные яблоки, а заодно вещицы, напоминающие почки, сердца, кишки и прочее в том роде. Тебя против воли одолевает приступ дрожи, со всех сторон тебя прихватывает колючий морозец, который за краткое время вымораживает тебя насквозь. Даже желтоватый мандариновый отсвет той лампочки вмиг становится студеным.

Прежде ты представлял себе морозильную камеру как преисподнюю, и ты самодовольно полагал, что в преисподней есть и свет, и тепло, большое для человека посмертное счастье – возможность пребывать там вечно. Теперь же трескучий мороз тебя пробуждает. Резкий холод разжег чувство тоски по Ту Сяоин, жене, по которой ты за всю жизнь ни разу не тосковал. Сильный мороз – побудитель любви. В морозильной камере ты понял, что мужчина обязан крепко-накрепко держаться за женскую плоть.

Он разом проламывает дверь морозильной камеры и по инерции оказывается сидящим на полу в пяти метрах от нее. Его обхватывает, расплавляет согревающий воздух людского мира. Иней на волосах, на бровях обращается росой. Две капельки легко прыгают на тыльную сторону руки. Рвут и мечут жилы. Разливаются пятна чернил. Сильно замызгана тыльная сторона руки. Сильно поломаны ногти. Совсем плохо с питанием. На ногтях заметны пятна псориаза; в животе у тебя чувствуется недуг. Ты вспоминаешь, что в университете посещал много занятий, читал много книг, носил крупные очки, бестолково носился туда-сюда и как-то уткнулся в мягкое тело. Какое тело имеет такую податливость и теплоту? А то была грудь студентки факультета русского языка Ту Сяоин. Зажужжало все у тебя, закружилось все в голове. Тогда был разгар лета, и Ту Сяоин была одета в шифоновую блузку цвета зеленого горошка с расстегнутым воротником, над которым проступали ключицы. Двумя мелкими яблочками подпрыгивали две титечки под ее блузкой. Девушка отличалась ростом под метр восемьдесят, худощавой фигурой и упругой кожей лица. Яростно посмотрела она сверху вниз на Фан Фугуя.

Она сказала: «Прости, ударила тебя по голове».

Фан Фугуй ответил: «А мне и не больно, грудь у тебя очень мягкая…»

Она похлопала ресницами, и две слезинки прыгнули на тыльную сторону руки, по которой проходят синюшные линии кровеносных сосудов…

Ты нам поясняешь, что в тот момент его потрясли те две пронизанные светом, слепящие глаза слезинки, они и породили любовь. Расчувствовавшийся болван пострашнее тигра будет. Он взял и прямо посреди узкого прохода в библиотеке повалил возвышавшуюся над ним на полголовы талантливую студентку с факультета русского языка. Во рту у Ту Сяоин ощущался привкус великого и могучего русского языка… Своим чисто китайским ртом он жадно набросился на специфический, безумно пылающий, разваренный привкус русского языка, в котором к картошке примешивается капуста. А потом он и сочетался браком с этой русской полукровкой из Харбина, что на северо-востоке. И на том подошли к концу счастливые деньки.

Грудки Ту Сяоин размером с яблочки через месяц после свадьбы раздулись в небольшие футбольные мячики, вот не чудо ли? Словно кто-то взял и шарики надул.

Звучит громкий лозунг: «Долой большегрудых лазутчиц, подсылаемых советскими ревизионистами»![51]

Сидишь ты на полу в пяти метрах от большой морозильной камеры, вспоминаешь красивые, полные груди Ту Сяоин, ведь, как известно в народе, только с наступлением лета отдаешь должное прелестям хлопьев снега. Или, как поется в одной пьесе: «Достойны хулы рабы непостоянства!» Вроде не слепой ты, а не разглядел инкрустированную золотом яшму, принял ты жемчуг за грязь!

Открыты двери морозильной камеры, лампочка желто-мандаринового цвета кажется блуждающим огоньком из преисподней, сверкает, придавая тускло-зеленый глянец полопавшейся коже, прогнившему мясу и подпортившимся внутренностям. По твою душу открыты врата преисподней. Напоминающие два кусочка белого нефрита крупные груди Ту Сяоин уподобляются паре светил, зависли они под потолком в сумбуре светотени, это сияние рая.

Ты оказался на перекрестке между жизнью и смертью – Утверждает так жрущий мелки в клетке сказитель.

Он стоит на границе между парадизом и преисподней – Это подтягиваем мы.

Вырывается пронзительный вой изо рта Фан Фугуя – Слышит ветеран труда, стоящий ночным стражем в похоронном бюро, призрачный плач – Взвыв, он ощущает, что щеки у него основательно отекли – Когда он в детстве учился играть на трубе, плохо выходило с контролем циркуляции воздуха, и точно также ныли и немели губы – Ты вспоминаешь, как директор школы двумя пальцами зажал тебе рот – И хочется, и не хочется выть, иногда так выходит, что люди утрачивают возможность контролировать отдельные части тела – Воя, он с нечеловеческой проворностью подскакивает и поднимается. Ты изо всех сил пихаешь железную дверь морозильной камеры. Закрываются врата преисподней, и в комнате остаются только дыхание мира людей и призрачное сияние царства небесного.

Закрыв дверь морозильной камеры, он сразу же ощущает себя абсолютно потерянным, хотя, естественно, с трудом может самому себе объяснить, что именно потерял. Вдруг наполовину угасает ясный блеск грудей Ту Сяоин. Он гладит их, касание это напоминает поглаживание свиной кожи башмака.

Вице-мэр Ван прямой плоской доской лежит на операционном столе, лицо у него исхудало, живот разгладился, словно кусок стали сплющили в лист. Точно ли это вице-мэр Ван?

Пускай даже это не вице-мэр Ван, может это замначальника управления Ван или замначальника отдела Ван. А ты – мальчик, которого он спас из-под завесы дыма артиллерийского огня, из горящих зарослей, с залитой кровью земли.

Держишь ты в руках мертвого гуся, плачешь и зовешь матушку. Поднимается мужчина. Он с непокрытой головой, в разорванном ватнике, он – твой батька, оболочкой снаряда его почти разрубило на две части. В брызгах крови звучит голос. Прямо у тебя на глазах родители уподобились высохшему дереву, которое согнулось и надломилось. Малой Ван, дядя Ван, бежит в лес с тобой за спиной. Вцепившись ему в спину, ты представляешь, что это твой отец в молодости.

Это воспоминание постоянно пробуждало в нем чувство беспомощности. Беспомощен он бывал с женой. И вот теперь ты беспомощен перед лицом теней дочери и сына.

Фан Лун – парень шестнадцати лет, у него уже кадык отрос.

Фан Ху – девушка пятнадцати лет, у нее кадык не вырос.

И по телосложению, и по внешности, и по умственному развитию эти представители следующего гибридного поколения демонстрируют явные преимущества. У обоих стройное, вытянутое тело – ростом они выше сверстников, кожа у них и бела, и чиста, носики решительные, глаза круглые, ресницы длинные. У девочки рот большой, но очаровательный, ее обворожительная улыбка почти что обольстительна. В общем, оба ребенка пользуются всеобщей симпатией.

При этой мысли украшенный свежими цветами и травами рабочий кабинет вмиг превращается в истинное логово чудовищ. За стеклянным окном в реке и сточных канавах отражаются многоцветные тени неоновых ламп, ночной автобус метеоритом пролетает между высотками, гигантская рука беззвучно комнату за комнатой складывает многоэтажку… Раз уж я жив, то с чего это компанию мне составляют мертвые? И еще до него доходит: по какому это правомочию ты, директор школы, мне приказы и распоряжения отдаешь? Ну умер человек один раз – и что, больше жить нельзя? Смерть в большом почете, конечно, получше жизни в безвестности, а тем более в недоброй памяти?

Он в высшей степени дружественно пожимает студеную руку лежащего на операционном столе дважды благодетеля, который занял его место. И про себя говорит: Благодетель, давайте вы первым, мне надо домой вернуться, жену и детей повидать…

Рука вице-мэра Вана будто вцепилась в тебя железным крюком. Он ухватился и не отпускает тебя, мертвые хватаются и не отпускают живых. Ты что есть силы вырываешься из мертвой хватки, в испуге тянешь дверь и вываливаешься в главный зал, дверь за тобой единым бахом автоматически закрывается, словно предупреждая: потом не смей раскаиваться!

Зал в похоронном бюро точно такой же, как залы в других местах, не зная ни дня, ни ночи блистает он одним светом, разноцветные лучи зари высвечивают лежащую ничком в стеклянном квадратном аквариуме до невозможности тучную черную золотую рыбку. Весь зал уставлен по кругу цветочными венками. Вытоптанный среди бела дня ковер из синтетического волокна во тьме ночной вздымает ворсинки, напоминающие не то ежиков, не то пышный луг, не то все никнущий и возрождающийся мох.

Ты чувствуешь неловкость и тревогу при виде этого ковра с разлившейся по нему выразительной непокорностью, он тебе недвусмысленно показывает свое желание отомстить за себя. Ты обходишь ковер по краю, передвигаясь по оголенным каменным плитам, и невольно отмечаешь, что плавники у черной золотой рыбки дергаются. Эта ужасающая бестолковая образина без ребер и углов не то что бы очень тянет на золотую рыбку, скорее уж походит она на разросшегося головастика. Вдруг в мозгу проносится разговор в кабинете учителей физики средней школы №8 – это не ты говоришь, говорит малой Го: обильно угощают гостей в городской администрации, подавали девять смен деликатесов. Первый курс: тушеные до красной корочки в соевом соусе и сахаре ящерки. Второй курс: жареная в масле саранча. Третий курс: живые стрекозы. Четвертый курс: сваренные в обычной воде без приправ головастики. Пятый курс: засоленные богомолы. Шестой курс: засахаренные медоносные пчелы. Седьмой курс: поджаренная в раскаленном масле плацента… Наставник Мэн с сомнением покачал головой. Учитель Чжан Чицю сильно удивился. Учитель Ли заметил, что сейчас едят что угодно, и все только и ломают голову, пытаясь понять пределы съедобного, видимо, если схватил что-то из того, что под небом летает, по земле бегает и в воде плавает, то и можно потреблять в пищу. Скорпионов отдают по восемь мао за штуку, воробьев – по пять юаней, земляных червей – по пять мао… Еще чуть-чуть, и будем питаться опарышами и навозными жуками… Очень даже может быть… Неужто и человеком можно питаться?.. Очень даже может быть… Кормиться плацентой – на грани кормления человечиной… Поживем – увидим… Вы только не беспокойтесь, до учителей средних школ не дойдет, кому захочется такое хилое, жесткое кушанье?.. А я же – постное мясо… Шуточка учителя Чжана вызвала приступ хохота. За приступом хохота наступает радость, за приступом радости – приступ горя. Мы-то что едим? Что мы едим? Мы мелки можем есть, огрызки мелков… Ты вспоминаешь увиденные в морозильной камере разложенные по черным пластиковым пакетам шматки белого сала… Кто-то хватает тебя за плечо, ты поворачиваешь голову и приглядываешься к человеку: на тебя холодным взглядом смотрит военный полицейский с пистолетом на поясе.

– Ты – учитель Фан?.. – с полным недоверием спрашивает полицейский.

– Да-да, я Фан Фугуй… – Ты и головой, и всем телом склоняешься и говоришь, – а ты…

– Я – твой ученик, однокашник Эрлан-шэнь.

Ты разыгрываешь узнавание:

– Помню-помню.

– А Эрлан-шэнь мне сказала, что ты умер! – замечает полицейский.

– Это я-то умер? – переспрашиваешь ты. – Я и сам не могу понять, мертвый я или живой. Прощай, мне домой надо.

Ты машешь рукой ставшему полицейским ученику и стремительными шагами выходишь на ковер, от чего у тебя по кончикам пальцев прыгают разряды тока. Караулящий похоронное бюро военный полицейский замечает, что от тела его учителя физики отходят изумрудные искры. Полицейскому очень хочется уточнить у учителя, в чем научное обоснование чудесного электрического разряда. Однако момент упущен; Фан Фугуй толкает стеклянную вращающуюся дверь, проблеск – и он таков.

Он не знает, что ставший полицейским ученик делает в зале. Он сейчас свободно идет по узкой, бесконечно длинной улице. Вертящаяся дверь похоронного бюро разделила жизнь и смерть, легко туда попасть, нелегко оттуда выйти, однако закономерность эта в его лице перевернулась с ног на голову: попасть туда оказалось непросто, а вот выйти – очень даже легко.

Почти что беззвучно подкатила роскошная машина, да к тому же настолько тайком и украдкой, что он с испуга подпрыгнул и забрался на бордюр, подвернул лодыжку, вскрикнул «ай-ай», присел на корточки, потянул руку погладить больное место, увидел сплошной красный цвет, в котором звездочками маячили зеленые точки. Он встает, пробует землю ногой и с дерзостью реющего дракона и распрыгавшегося тигра возвращается на проезжую часть, узко здесь, а задние фары машины алеют глазами хищника. Внезапно оборачиваешься, а тот человек – вчерашний ученик, сегодняшний полицейский – стоит в дверях слабоосвещенного зала «Прекрасного мира» и, придерживая руку на служебном пистолете Тип 64, отдает тебе честь.

Женщины-уборщицы, метущие улицы в ночи, тоже не хотят показывать свои лица и даже свою кожу посторонним. Дамы облачены в рисово-желтые брезентовые комбинезоны, на руках у них – холщовые перчатки, на головах – холщовые шапки, поверх рта – до странности большущие холщовые маски, в глазах – решительная готовность поскандалить с любым встречным. В твоих глазах уборщицы кажутся привидениями (как, впрочем, и в их глазах ты – призрак) – Размечтались искать здесь любви… – Фух-фух-фух! Обратившаяся к тебе уборщица сметает в совок несколько бумажек из-под мороженого. – Умны внебрачные дети…

Твое внимание привлекает уборщица, которой, судя по проворству движений, точно не более тридцати лет,– в романсе о пошлой любви, который она глухим голосом напевает себе под нос, ощущается очарование протухшего тофу. Изящно фланирует уборщица в живописном месте этого городка: рощице белых тополей на берегу реки. Чтобы придать местечку еще больше любовной таинственности, свет здесь приглушенный, падают неаккуратными линиями – семь вдоль, восемь поперек – тополиные тени на густой травяной покров, свет такой же неровный, как и все известные нам доселе мощеные дорожки, гравиевые покрытия. От приглушенного освещения тем ярче мерцают звезды; пышно расцвели созвездия у реки, громко квакают лягушки. Особо романтичные мужчины и женщины спят прямо под открытым небом посреди рощицы, распространение противозачаточных средств и легкость приобретения контрацептивов – благие вести для молодежи, вот чего достиг человеческий прогресс.

В тополиной роще ты сталкиваешься с присевшей по малой нужде девушкой, копна густых черных волос будто дает понять, что подразумевается, когда о взбесившемся человеке говорят «у него от гнева волосы в шапку уперлись». Ты слышишь звук мочеиспускания, чуешь жаркое зловоние мочи. Девушка, вялая и невыспавшаяся, обращает к тебе улыбку с неочевидным намерением. Затем она медленно натягивает брюки. Брюки те узковаты, и от насильного впихивания в них попы ты сразу думаешь, что снимать их для девушки – все равно что вживую сдирать с зада кожу. И как бы ты потом не отнекивался, что не видел ее зад, по правде говоря, ты все-таки увидел ее зад.

Ты спешно ищешь знакомую дорожку. Почтенный отец, образцовый муж, пример для всех людей неожиданно преследует женщину, подслушивает, как она мочится, чует запах ее мочи и еще глядит на попу… Ты высоко вздымаешь греховные ладони и свирепо, вольготно хлещешь ими себя по морде.

«Бей! Больнее бей!»

«Считай, что сын тебя мутузит!»

Эти фразы очень привычны уху, как и голос ругающегося.

Считай, что сын тебя бранит.

Перед глазами у тебя – непослушные белые тополя, гладкие, высокие, стройные, их дрожащие ветви и листья заливаются смехом. Ты думаешь о спаривающемся младшем поколении. Высокий, стройный, гладкий обнаженный парень обнимает и целует девушку, у которой волосы от гнева в шапку упираются, девушка стонет и хлопает по заду парня, который сильно напоминает твоего сына.

Фан Фугуй пугается и в самое темное, самое морозное время перед рассветом срывается на бег, бежит прочь из тополиной рощи, добегает до проспекта Первого августа[52], проносится через площадь Первого мая, оказывается на улице Любви к народу, бочком пробирается в переулок Народных масс, проникает в пересекающий улицу подземный ход Красной звезды. У городского правительства ты видишь парализованное старинное здание (инженерные войска организуют его локализованный подрыв), ты застываешь на месте, оставляя связанный с механикой этой затеи вопрос до лучших времен. То и дело пригибаясь, ты проходишь через полную раздробленных кирпичей и битой черепицы стройплощадку, каждым шагом вздымая белые облака извести. Прыжок – и ты проваливаешься в большую известковую яму, напоминающую глубочайшую бездну, в которой ты чуть не обретаешь могилу, только неимоверными усилиями ты выкарабкиваешься из нее. Перелезаешь через увитую зеленью глинобитную стену. Еще немного проходишь. Ты на месте: деревянная табличка с надписью «Учительское общежитие при средней школе №8». Покосившаяся изгородь. Ты проходишь. Стучишь в дверь.

Видя у окна белого с головы до пят мужа Ту Сяоин вопит:

– Нечистый пришел!..

Тебе грустно.

Ты и хотел бы вернуться в «Прекрасный мир».

Ты вернуться не можешь в «Прекрасный мир».

Ты идешь постучаться в дверь к сослуживцу, жена у него – передовица труда первой категории, косметолог высшей категории при похоронном бюро, зовут ее Ли Юйчань.