Мы отлично запомнили восковую красавицу двадцатилетней давности, которую ты нам описал: тогда она еще была молода, спинка у нее была прямая, волосы зачесаны в гладкий помпадур, на виске алел цветочек, ни дать ни взять хозяйка постоялого двора из старого романа. Ты, вовсе не смущаясь многословности, повторяешь нам описание внешности восковой красавицы и решительно объявляешь:

Красный цветочек на виске у восковой красавицы был сорван с гранатового дерева во дворе. Она выбрала себе цветок с полураспустившегося гранатового дерева. В те времена не было еще таких предметов роскоши, как всякие бальзамы-ополаскиватели, и восковая красавица натирала волосы смоченной стружкой тунгового дерева, протирала лицо настоянной в вине свиной поджелудочной железой, в общем обходилась подручными средствами, которые и окружающую среду не портят, и человеческому телу не вредны, воплощая безыскусную красоту в условиях натурального хозяйства.

При описании в литературных произведениях нагого тела, в вопросе о том, нарушаются ли какие-то табу, все сводится к тому, намерен ли писатель при описании заставить ту неприкрытую плоть колыхаться в нашем сознании. Или же, если говорить еще более бесстыдно, – должны ли мы чуять запах выделений того тела? Если да – разве фантазии на сексуальные темы не фонтанируют жизнью? Если нет – можно ли вообще избежать пошлостей в описаниях человеческой плоти?

Мы никак не можем воспрепятствовать твоим бесцеремонным отступлениям. Слушаем мы, что ты говоришь, а ты продолжаешь рассуждать и заявляешь:

Пока что стоит держать в уме следующее: с самого конца части первой стук в дверь до сих пор продолжается с неизменным темпом и устойчивой силой, все с той же точностью часового маятника, и кто же, спрашивается, в конце концов в самый мрачный час предрассветного времени колотит в дверь дома учителя физики? Узнать это можно, лишь отворив дверь.

Ли Юйчань не может забыть, как ее нагая мать расхаживала туда-сюда по дворику. Для сохранения ног в чистоте восковая красавица носила расшитые атласные туфли, и еще держала она у виска только что распустившийся бутон граната – когда Ли Юйчань рассказывала мне о блестящем облике матери, в моих мыслях неторопливо проносился образ Пань Цзиньлянь из «Цветов сливы в золотой вазе»[22], хотя, конечно, я никогда не наблюдал в жизни Пань Цзиньлянь – она бережно оглаживала свою плоть. По улице бежал благоуханный ветер пятого месяца[23]; пронесся мимо небольшого горохово-зеленого домика в западном стиле, где заседает городское правительство, яркие пятизвездные флажки то расправлялись, то обвисали; также проскользнул ветерок по верхушкам белых тополей, внезапно зашлись шуршанием крупные, как медяки, покрытые сзади белым пушком листья; благоухающий ветерок пятого месяца скапливается в двориках мещан, и все приобретает картинную свежесть и красоту. Ли Юйчань неподвижно сидит на пороге, разглядывая ходящую взад-вперед мать. Ласточка свила белое гнездышко под карнизом ее дома. И еще маленький волкособ с ушами, подрезанными наподобие коленец бамбука, неотрывно следует за чуточку вздернутым задом обнаженной дамы и, непрерывно, страннейшим образом чихая, то и дело принюхивается.

Как исчезает чувство стыда в период полового созревания? Неужто одной силой той детали, когда красный сосок показал головку между средним и безымянным пальцами, можно разом начисто лишить девицу стыдливости – Он приподнимает свешивающееся с перекладин клетки тело и тянет шею, этим привычным движением он подступается к большому красноречию – У руководителя Вана имеются красивая и ласковая жена и двое простодушных и бойких ребятишек, а следовательно, восковая красавица могла быть руководителю Вану лишь любовницей. Какие бы реакционные не стояли времена на дворе, любовники и любовницы будут существовать всегда. Синонимичны с «любовницей» такие весьма негативные определения, как «зазноба» и «другая женщина», к чему же людям заводить себе любовниц? Неужели одним только «нравственным разложением» можно со всей определенностью это объяснить? Уверяю вас, я нисколько не осуждаю руководителя Вана, мне близка точка зрения Ли Юйчань; она как-то в высшей степени искренне заявила: он – хороший человек, мы с матерью ему премного обязаны за заботу!

В их доме половое влечение не было чем-то запретным, секс, непринужденный и непритворный, был чудесным явлением. Восковая красавица посоветовала пятнадцатилетней Ли Юйчань снимать одежду и вместе с ней прохаживаться по двору, принимая благоприятные и полезные для здоровья солнечные ванны, и мать с дочерью, освободившись от последней нитки одежды, вышагивали с горделиво вздернутыми головами, преисполняясь схожих устремлений и идя одной дорожкой.

Именно в тот день Ли Юйчань, опустив голову, поняла, что самая достойная часть ее тела – выросшие на теле золотистые волоски. Она удивленно вскрикнула:

– Мам, у меня внизу борода!

Мать от смеха сложилась пополам и, еле переводя дыхание, сказала:

– Глупое дитя, ну какая это борода, это… бровки, вот что!

Потом руководителя Вана повысили до замначальника управления в городском правительстве.

Ли Юйчань откровенно поделилась со мной – с чистейшей откровенностью, будто рассуждала о капусте или редьке: замначальника управления Ван и моя мать занимались любовью, а я слушала, как они радостно вскрикивали, и в сердце копилась зависть. Как-то раз Ван явился, когда матушки не было дома. Он мне купил тогда бывшие в большой цене нейлоновые чулки в красную и голубую полоску, очень красивый был узор, я потом долго носила их не снимая! Ван с усмешкой поинтересовался:

– Девочка моя, даже спасибо мне не скажешь?

Я стащила кофту, стащила брюки, стащила трусы, стащила лифчик, сняла цветок с гранатового дерева и приладила его к волосам, натянула атласные туфли матери и пошла по двору. Лицо замначальника управления Вана вспотело. Смеясь, я шаг за шагом приближалась к нему, а из его глаз жур-журча полились слезы. Потом он сказал:

– Ты же еще ребенок…

Плюнула я в него. Он – большой мальчишка с неуклюжими руками и нескладными ногами. Я оседлала его, и он пополз со мной верхом по двору. Мать рванула во двор, зачерпнула воды из чана и облила ею нас, все мы посмеялись. Мать тоже разделась донага, и мы стали кататься в грязи, покуда замначальника управления Ван подражал повадкам и голосу кабана – ни дать ни взять боров. К полудню мы вытащили крабов из чана, обратили их в кашицу в ступке для чеснока, добавили яиц, пожарили с душистым лучком, вкусные они были…

Как же все это было прекрасно! Говорю это я в переизбытке чувств.

На душе у меня остался нераспутанный клубок сомнений: раз уж ты в таких отношениях состояла с замначальника управления Ваном, чего же ты не попросила его выбить тебе место в рабочей ячейке получше? Он же – заместитель начальника управления труда, что же ты предпочла оказаться в похоронном бюро?

От ее презрительного взгляда я ощущаю, насколько грязная у меня душонка, от стыда не нахожу себе места под ее испепеляющим взглядом. Мелки, несите мелки! До нас постепенно дошло, что мелки ты ешь не для насыщения, а для того, чтобы скрыть охватывающие тебя изнутри волнение и испуг.