Большинство согласится с тем, что за последние три столетия мир стал современным. Скорость и масштаб великой трансформации были самыми беспрецедентными в истории человечества. Действительно, одной из наиболее часто отмечаемых характеристик нас, современных людей, является наше осознание того, что мир вокруг нас постоянно меняется, что перед нами будущее, которое нужно осмыслить и воплотить в новой современной форме. Возможно, это одна из причин, по которой стало практически невозможно прийти к согласию относительно того, что именно характеризует современную жизнь, или где и когда эти характеристики впервые проявились. Причин тому много, но, пожалуй, главной из них стало несогласие с многочисленными теориями модернизации, которые выстраивали историческое развитие мира в линейную последовательность в соответствии с (зачастую неточным) пониманием евро-американского опыта. Поскольку теперь, похоже, невозможно определить состояние модерности или найти ее истоки, историки либо остерегаются пытаться сделать это, либо странно и беспорядочно идентифицируют современность почти повсюду. В результате возникла такая путаница, что некоторые предлагают вовсе отказаться от термина «модерность» как аналитической категории. И все же он прочно вошел в саму временную структуру дисциплины истории (древней, средневековой, ранней новой и новейшей), и историки (и другие) по-прежнему постоянно используют его на занятиях и в книгах, которые они пишут, потому что без этого термина трудно сравнительно рассуждать об исторических изменениях во времени и пространстве. В конце концов, это и есть работа историка. Поэтому целью данной книги является реабилитация модерности как аналитической категории для историков, чтобы мы могли выполнять нашу работу.

Для этого я разработал понимание модерности, которое является как исторически, так и культурно специфическим. Используя в качестве примера Великобританию, которая так часто становится полигоном для теорий модернизации, я утверждаю, что Великобританию сделали современной не протестанты, не революция 1688 года, не Просвещение и не промышленная революция. Постоянный и быстрый рост населения, которое все больше концентрировалось в городах и перемещалось на все большие расстояния внутри страны и за ее пределами, создал новое и явно современное общество чужаков. Жизнь среди чужих людей бросала значительные и во многом беспрецедентные вызовы организации социальной, политической и экономической жизни, которая долгое время была преимущественно, но не исключительно, сконцентрирована вокруг локальных и личных отношений. Если раньше формы социальной активности, власти, обществ и обмена в основном зависели от личных встреч в конкретных местах, то теперь они постепенно подрывались растущей численностью, анонимностью и мобильностью населения. По мере развития ряда новых и весьма разнообразных социальных, политических и экономических проблем зарождающееся национальное государство вместе с целым рядом людей, движимых различными мотивами, все активнее применяло системы абстракций для осмысления этих изменений и реорганизации общества, государства и экономики, чтобы они могли действовать в обществе чужаков и на огромных расстояниях империи. Поскольку новые абстрактные системы мышления и организации можно было переносить через пространство, они обращались к далеким чужакам единообразно и безличностно. Однако, поскольку они не всегда были эффективны, и даже когда все-таки показывали свою эффективность, многие не доверяли им или были отчуждены от них, они также породили новые попытки заново привязать экономические, социальные и политические отношения к человеку и месту. Диалектика абстрагирования и переосмысления местных и личных отношений — вот то, что нам, современным людям, помогло справиться с многочисленными проблемами, порожденными жизнью в обществе незнакомцев, перемещающихся на далекие расстояния.

Позвольте мне еще раз подчеркнуть, что это не означает, что те, кто не был современным — те, кого антропологи и социологи когда-то называли «традиционными», — не были подвержены глубоким изменениям. Переходы между античным, средневековым и ранним современным миром были явно эпохальными. Я также не утверждаю, что ранние общества не сталкивались с быстрым ростом населения, мобильностью, урбанизацией, встречами с чужаками и расширением империй. Очевидно, что было бы абсурдной карикатурой предполагать, что до эпохи Нового времени люди жили только в небольших сообществах, где они знали всех. Абстрактные и безличные системы организации также не были уникальны для современного мира; они уже давно проросли в ранних современных мирах Азии и Европы. Радикальная новизна современного мира заключалась в беспрецедентном масштабе этих явлений.

И этот масштаб впервые проявился в Великобритании. Британцы первыми стали жить в обществе чужаков, потому что Великобритания первой преодолела мальтузианскую ловушку и обеспечила быстрый рост населения, первой стала преимущественно городским обществом, первой создала системы транспорта и связи, позволяющие людям и информации перемещаться на большие расстояния с возрастающей скоростью. Масштабы этой трансформации потребовали не просто перестройки социальных, политических и экономических отношений, но и новых способов управления ими, что привело к беспрецедентно широкому применению систем абстрактного мышления и организации. Утверждение, что бритты, вероятно, были первыми современниками, не является оценочным суждением. Это не попытка превознести исторический опыт Великобритании в качестве всемирно-исторической модели, которой должны следовать все остальные. Здесь также нет тоскливой ностальгии по тому, как Великобритания стала Великой благодаря предполагаемому гению ее народа в области изобретений, исследований, толерантности и стабильности. Как не существовало главного пути, так не было и главного плана, обеспечивающего неумолимое движение вперед к современности. Модерность Великобритании была продуктом весьма условного и экспериментального процесса; она была следствием случайных ответов на разнообразные проблемы.

Великобритания стала современной только в XIX веке; именно тогда стали очевидны масштабы великой трансформации. Меня не прельщают попытки отнести модерность Великобритании к XVII или XVIII векам или настаивать на том, что она была приостановлена до XX века упрямой хваткой древнего британского режима. Мы снова и снова видим, как процессы, зародившиеся в конце XVII века, прорастают в середине XVIII века и расцветают в период с 1830-х по 1880-е годы, даже если некоторые из них не достигают своего завершения вплоть до начала XX века. Только в XIX веке стала очевидной вся природа общества чужаков, растущие масштабы и скорость новых технологий транспорта и связи, а также влияние абстрактных и безличных систем социальной, политической и экономической организации.

Несомненно, постоянно разрастающаяся масштабная империя Великобритании помогла сформировать ее опыт модерности, но не была его катализатором. Это позволяет квалифицировать новую ортодоксию, согласно которой британская, да и европейская история в целом была написана за границей и активно формировалась имперским столкновением. Поскольку сила этого аргумента часто снижается из-за его огульного применения, важно подчеркнуть, что, хотя все большее число британцев эмигрировало на имперские территории, формирование общества чужаков в Великобритании имело мало общего с империей. И все же формирование имперского государства и экономики сыграло огромную роль в развитии новых абстрактных и безличных форм управления и обмена. Управление удаленными агентами, населением и колониальными чиновниками часто приводило к изобретению или развитию новых систем абстракции и бюрократического управления. И, конечно, расширяющаяся сеть транспортной и коммуникационной инфраструктуры сокращала британский мир и делала возможными новые формы обмена, управления и ассоциации между далекими незнакомцами. И все же часто случалось так, что эти системы экспортировались из Великобритании и не приживались в колониальных условиях — вспомните, как поздно и неточно проводились многие колониальные переписи и каким полным провалом закончилась имперская перепись населения. Более того, ограниченность этих систем или ощущение того, что они менее эффективны в отношении «традиционных» народов, также обеспечили распространение местных и личных форм власти и «непрямого» правления в диалектике колониальной современности. Империя, возможно, помогла сформировать опыт британской современности, но она, конечно, не всегда была определяющей.

Если это сделала не империя, то что же послужило началом современной эпохи в Великобритании? Поскольку теория модернизации мучительно искала единое начало или причину, которая могла бы объяснить великую трансформацию, я намеренно обошел вопрос о причинно-следственных связях, сосредоточившись на том, как, а не почему Великобритания стала современной. Как я уже неоднократно давал понять, условием модерности было не только появление общества чужаков, но и техники абстрагирования и встраивания, с помощью которых оно управлялось. Тем не менее к этому моменту некоторые читатели устанут от моего акцента на случайности всего процесса и, несомненно, обвинят меня в неспособности объяснить, чем был вызван экзогенный рост населения, столь важный для создания общества чужих. Поэтому позвольте мне внести ясность: я не верю, что существует единое объяснение (не говоря уже о том, что его можно перенести на другие места) того, почему Великобритания преодолела мальтузианскую ловушку и продолжила демографический рост или быстро урбанизировалась. Несмотря на то что ортодоксы неомальтузианства в настоящее время утверждают, что эффективный рост заработной платы позволил людям вступать в браки в более молодом возрасте и иметь больше детей, существует множество литературы, указывающей на важность новых представлений о детстве и браке, повышения производительности сельского хозяйства и развития инфраструктуры общественного здравоохранения. Точно так же растущая мобильность и урбанизация населения были не просто результатом поиска работы, вызванного индустриализацией, как бы важна она ни была. Мы видели, что зарождающееся национальное государство часто способствовало совершенствованию транспорта, а брак, религия, политика, образование и многое другое заставляли людей перемещаться. Также не имеет смысла объяснять общество чужаков и диалектику абстрагирования и повторного воплощения, которую оно высвободило, как работу либерализма в широком понимании. Иными словами, состояние модерности не обязательно объяснять исключительно экономическими, политическими и культурными изменениями, которые обычно ассоциируются с промышленной революцией и Просвещением, хотя элементы и того и другого сыграли свою роль. Нам не нужна единственная причина модерности, чтобы эта категория была аналитически полезной.

Если я смог использовать британский случай для реабилитации истории модерности, то что, наконец, мы можем спросить у историков других частей света? Речь, конечно, не идет о том, чтобы встать на чью-то сторону и быть за или против модерности. Хотя в Великобритании появились нормативные основания для того, чтобы понять и организовать сферу социума, государства и экономики, они не обязательно были присущи диалектике модерности. Предполагать это было бы глубоко удручающе, поскольку это лишило бы политику и человека способности мыслить и организовывать мир по-другому, даже признавая, что эта работа всегда будет зависеть от форм абстрагирования и повторного воплощения. Если и есть политика в реабилитации модерности как полезной аналитической категории, то она заключается в том, чтобы позволить историкам понять широкие и в целом общие закономерности исторических изменений, чтобы мы могли мыслить сравнительно во времени и пространстве. Я надеюсь, что, вернувшись к макровопросам, которые сформировали нашу дисциплину, мы сможем вернуть ее объяснительные амбиции из созерцания микроисторий и в процессе восстановить понимание общественной полезности нашей работы.

Хотя сравнительный анализ в этой книге недостаточен, она стремится предложить другим проверить свои аргументы в других странах. Очевидно, что, как мы увидели в главе 1, другие страны последовали за Великобританией в преодолении мальтузианской ловушки и, особенно к XX веку, часто превосходили ее по темпам роста населения, урбанизации и мобильности. По моему предположению, если это и сигнализировало об общем историческом процессе, то с альтернативными траекториями и итерациями, поскольку, подобно Великобритании, каждое общество имеет свой собственный уникальный путь к устойчивому росту населения и мобильности. Скорость, масштабы и интенсивность этого процесса, являющегося продуктом случайных обстоятельств, сильно варьировались от страны к стране. Тем не менее, как только общество чужаков сформировалось, оно породило схожие проблемы изменения форм управления, обмена и ассоциаций, которые, в свою очередь, решались культурно специфическими формами абстрагирования и встраивания. Мой аргумент — модульный, он не монокаузальный и не диффузионистский. Святого Грааля теории модернизации — единого начала единой модерности, к которой все должны двигаться, — не существует; в каждой локальной среде она проявлялась и переживалась по-своему. Если это так, то мы могли бы написать историю глобальной модерности, которая была бы множественной по причинам и единой по условиям. Исходя из вышесказанного, можно наконец расстаться с призраком теории модернизации.