Флегонта уже ждали у Размазовых, когда он явился к невесте. В чистой божнице горела лампа со стеклянным шаром, висевшая с потолка; у простеночного зеркала, на подзеркальнике, зажжены были две свечи. Прихожая была освещена маленькой лампой. Из кухни пахло жареным. Лишь только он позвонил на крыльце, Елена Парамоновна сама отворила ему двери и заключила его в свои объятия. Она была, как и в первые разы, в шелковом платке, но, кроме того, имела на голове наколку из лент со стоячим колпаком из золотой мишуры.

– Как вы поздно! – сказала она Флегонту и тут же прибавила: – Пожалуйста, будьте с папенькой посмелей и наседайте на него хорошенько. У нас уж вышла целая история. Он не хочет мне шить нового подвенечного платья и говорит, что у меня и так много шелковых платьев и какое-нибудь можно переделать на подвенечное. Но где же это видано, чтоб в старых платьях венчались! Так вот, пожалуйста, не уступайте ему.

– Хорошо, хорошо, – отвечал Флегонт и, протянув тюрики со сластями и кусочек мыла, проговорил: – Гостинчику невесте… Но извините только на малости. Здесь, в деревне, ничего нет хорошего. Поеду в уезд, так уж чего-нибудь получше привезу.

Елена Парамоновна поблагодарила и продолжала:

– Тетка моя также приехала из Кувалдина вас посмотреть, Дарья Вавиловна. Ей сегодня утром дали знать с работником о том, что вчера мы Богу помолились, и вот часа два тому назад она приехала. Эта тоже точит папеньку, зачем он вам семь тысяч посулил. «Ты, – говорит, – прямо дурака сломал. – Это она папеньке. – Потому если бы он был купец, а то покуда еще прислужающий и больше ничего. – Это вы то есть. – Да и она-то, – говорит, – вдова, а не девушка. – Про меня-то. – Она, – говорит, – когда ее в первый раз замуж выдавали, так уж была награждена по горло. Таким-то, – говорит, – и три тысячи было бы за глаза». Ну, папенька слушал, слушал и пришел в сомнение. Только вы, пожалуйста, и виду не подавайте, что я вам это сказала, – прибавила она.

– Ну вот… с какой же стати! – отвечал Флегонт и, сняв с себя пальто и калоши, вошел в чистую горницу.

За столом, приготовленным для чаепития, но еще без самовара, сидели уж старики Размазовы, внучка их Леля и сестра старика Дарья Вавиловна Утюжкова, жена прасола из села Кувалдина, тощая женщина небольшого роста с темным длинным лицом, оканчивающимся острым подбородком. Одета она была в ковровую шаль, застегнутую брошкой под самое горло, в туго повязанной по волосам черной шелковой косынке и в длинных серьгах. Лицо ее имело строгий, постный вид и походило на лики древнегреческой иконописи.

– А! Будущий зятек любезный! – заговорил старик Размазов, поднимаясь из-за стола, тихо ступая валяными сапогами, подошел к Флегонту и облобызал его.

Он был, как и в первые разы, в жилетке поверх розовой ситцевой рубахи навыпуск.

Флегонт расцеловался и со старухой Размазовой, причем старуха сказала Утюжковой:

– Вот он, женишок-то наш… уж полюбите… Уж пожалуйте его… Что ж, родня уж будущая… родня… Да… Братец ваш выбрал. А я что же…

– Здравствуй, молодец… Жених, так поздравляю… Хоть и недовольна я супротив брата, что без меня Богу помолились, а все-таки поцелуемся… – сухо проговорила Утюжкова без малейшей улыбки и, продолжая сохранять строгое лицо, трижды поцеловала в щеки Флегонта. – Все бранюсь, что мне тебя не показали. Будто уж спешка такая, что вот-вот сейчас же и молиться, сейчас же и по рукам ударять. Послать в Кувалдино – я сейчас бы и приехала.

– По-питерски, тетушка, по-современному. Я ведь без сватов… по-модному… – отвечал Флегонт, стараясь сделать сколько можно приветливее свое лицо.

– Не по-питерски это, а просто не по-людски… – стояла на своем Утюжкова.

– Ну уж!.. Что уж!.. Зачем уж?.. Уж вы, тетенька, простите, – заговорила старуха Размазова.

– Старался, как в романах-с… по-полированному… – продолжал Флегонт. – У дочки просил ихней руки, а с папенькой переговоры насчет приданого…

– И в приданом тебе перевалили. Может, ты и хороший молодец, а этого тебе много, потому покуда ты еще человек не купеческий, не торговый.

– Вот поэтому-то мне, тетенька, меньше и нельзя было взять… Меньше взять – в настоящие люди не выйти, а Елена Парамоновна – не деревенской нации дама и хотят жить в Питере и на полированный манер.

– Жила она уж по-полированному-то на питерский манер с первым мужем, а что вышло? Кажется, вдова, а не девушка, так понимать должна.

Тут и Елена Парамоновна возвысила голос.

– Оставьте, пожалуйста, тетенька! Ну что вы все тень наводите! – говорила она. – Хотите какого-то смутьянства и ничего больше. Но все это втуне… Ни синя пороха вам не удастся разбить.

– Елена! Прикуси язык… Чего ты раскудахталась! – остановил ее отец. – Иди-ка да вели подавать самовар. А ты, женишок, садись.

– То есть это удивительно, как каркают! – пробормотала Елена Парамоновна про тетку и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

– Псаломщик был у меня сегодня из прихода, – начал старик Размазов. – Приносил тут две бумаги подписать. Так послал я через псаломщика и отцу Ионе сказать, что так, мол, и так, вчера дочку пропили, и просил его, чтобы он приехал на чашку чаю к своему ктитору церковному, но вот нет его еще… Не знаю, приедет ли уж теперь.

– Да ведь еще не поздно-с… – проговорил Флегонт, вынув из жилета часы и смотря на них. – По-питерски теперь еще иные и не обедали. Всего только пятый час. У нас в ресторане настоящие хорошие гости к шести часам приходят обедать, а то и позже.

– Да ведь требы там… молебны, поди… так уж где уж… – начала быстро старуха Размазова.

– Пошла, поехала… Какие теперь молебны об эту пору! А звал я его, чтоб жениха показать, да и поговорить о свадьбе. Как… что… когда…

– Совершенно справедливо, Парамон Вавилыч. Мясоеда немного осталось, и я попросил бы вас поторопиться, – обратился к старику Флегонт.

– Да вот приедет он сегодня, так и порешим насчет венчания, а нет, так сам послезавтра к нему поеду! Кстати, послезавтра в церкви служба.

В это время Федосья внесла самовар, а сзади ее шла Елена Парамоновна с блюдцами варенья на подносе. Услыхав последнюю речь, она сказала:

– Венчание венчанием, а прежде всего надо подвенечное платье заказать, потому без подвенечного платья нельзя венчаться.

– Да ведь подвенечное платье долго ли? – отвечал старик. – Возьмешь свое палевое, в Кувалдине портниха Александра Ивановна приладить тебе цвет и вуаль…

– Не стану я в старом платке венчаться. Если уж родимый папенька не хочет нового сделать, то уж заложусь-перезаложусь, брошку, браслетку на срам вам лавочникам продам, а уж новое подвенечное платье сама себе сделаю! – воскликнула Елена Парамоновна.

Тетка Утюжкова сделала злое лицо, пожала плечами и проговорила:

– Скажите, как разговаривает!

– Да-с… разговариваю… И буду разговаривать. Уж на подвенечное-то платье у папеньки порядочно осталось, когда мой первый муж совесть свою очищал, а папенька наш за него кредиторам по двугривенному за рубль платил. Ведь вся торговля наша, все-все было на папенькино имя переведено в Питере. Да-с…

– Алена! Да ты никак белены объелась! Чего ты кричишь-то! – заметил ей отец.

– Не кричу, а правду говорю. Разве не осталось? Скажите, не осталось?

– А не кормил я тебя и мужа твоего год целый, если уж на то пошло? – спросил отец. – Да и посейчас…

– Ну уж… что уж… Оставьте… Какой разговор завели, – махнула рукой мать.

В это время за окном раздалось легкое бряцание бубенчика.

– Никак отец Иона? – проговорил старик Размазов и поднялся со стула.

В дверь заглянула Федосья и сказала:

– Батюшка с погоста…