Заплывший жиром от безделья пожилой барин с двойным подбородком только что проснулся, сидел у себя в кабинете в халате, пил свой утренний кофе и пробегал газеты. Часовая стрелка на каминных часах приближалась к полудню. Пробило половину. Барин поморщился.

– Неприятно, что я сегодня опять проспал. Опять не буду завтракать с аппетитом. Досада… – проговорил он и крикнул лакею: – Иван! Отчего ты меня не будишь поутру? Ты знаешь, что, когда я просплю, я всегда плохо завтракаю. Последнее удовольствие отнимают! Скоты…

Барин гневался.

– Осмелюсь, сударь, заметить – ведь вас и будить трудно. Буди не буди – все равно раньше своего времени не проснетесь… – сказал лакей. – Пойдешь к вам, тронешь за плечо, а вы отвечаете: «Сейчас встаю», а сами ни с места… Начнешь трясти покрепче – норовите в зубы… Что за радость?..

– Ты должен всякий раз объяснять мне, почему ты меня будишь. Прими за правило кричать так: «Вставайте, Иван Львович, десять часов… Проспите, так завтракать с аппетитом не будете!» Вот я сейчас и пойму, в чем дело, и встану.

– Помилуйте, вы никаких резонов не принимаете! Тут уж не только что про аппетит, а ежели крикнуть:

«Горим!» – так и то не встанете, пока своего собственного просыпания не будет.

– Ну, молчи… Ты вечно споришь. Не раздражай меня. Ах да… Ну, что налим? – спросил барин.

– Да что ему делается! Сидит на чердаке в чану, – отвечал лакей.

– Плавает он? Весел?

– Да ведь это как же про рыбу-то узнать, весела ли она…

– Оживленно плавает, говядину глотает – вот и весел. Ты кормил его?

– В восьмом часу утра кормил-с. Вот такие два куска говядины скормил.

– Ну и отлично. А через час к завтраку придет Иван Федорыч, и уже тогда мы вместе с ним этого налима живой рыбешкой покормим. Повар купил для налима рыбешки?

– Да ведь уж на это у нас, как всегда, положение существует. Четыре корюхи меленькие он для него приготовил.

– Поди и скажи повару, чтобы корюшка не уснула, чтоб непременно была живая. Сонную он не глотает.

– Слушаю-с.

Лакей ушел отдавать приказание. Вошел гость, тоже полный мужчина, в кавалерийском мундире, в бакенбардах.

– Здравствуй… Неужто только сейчас встал?

– Да ведь вот скот-то мой не разбудил меня, – отвечал хозяин. – Впрочем, я уж с полчаса на ногах. Вот газеты просматриваю. «Голос»-то, представь себе, на полгода запретили! Какая жалость! Там недурные статейки о театре бывали.

– Да ведь другие газеты есть, так чего ж жалеть-то? Я его никогда не читал. Слишком уж много важности на себя напускал он. Кстати, что твой налим?

– Толстеет, с каждым днем толстеет! Вообрази: когда я его купил, он весил восемь фунтов, а уж теперь весит одиннадцать. В два месяца на три фунта. Ведь это ужас что!

– Значит, скоро его съедим?

– Нет еще, подождать надо. Пусть дотянет до двенадцати фунтов. Полагаю так, что на первой неделе Великого поста он непременно будет весить двенадцать фунтов. Вот тогда мы из него уху хорошую и сварим. Я полагаю, печенка у него теперь – во!.. Фунта в два разрослась.

– Уж и в два фунта! Скажешь тоже… – звякнул саблей кавалерист и закурил папиросу.

– Да ведь как же, помилуй. Три раза в день жрет: утром и вечером говядиной кормлю, а в полдень даю ему живой рыбы глотать. Вот через час придет Иван Федорыч с репетиции, так пойдем с ним живой рыбой налима кормить.

– Однако и возишься же ты с ним!

– То есть с кем? С Иваном Федорычем или с налимом?

– И с налимом, и с Иваном Федорычем.

– Что до налима, так все мои помышления теперь о нем. Я как только проснусь – сейчас спрашиваю: «Ну, что налим? Весел?»

– А вдруг умрет?

– Фу! Такая печаль будет, что и перенести трудно. Столько забот, столько хлопот… Ты возьми то, что ведь я его два месяца воспитываю. Веришь, он мне даже по ночам снится.

– Ну?!

– Честное слово. Скажи, пожалуйста, какой такой скандал случился у Станишникова с князем Чехвостовым? Говорят, чуть до дуэли дело не дошло.

– Пустое дело. Оба были разгорячены. Все из-за Клеманс… Но тут же в ресторане и помирились за бутылкой. Разыграли Клеманс на узелки, и досталась она Чехвостову. Ты скоро завтракаешь?

– Через полчаса. Но можешь ты себе представить: третий день никакого аппетита за завтраком. Но все равно… Вот придет Иван Федоров – сейчас и сядем. Да вот он, на помине-то легок.

Вошла гладко бритая физиономия в жакетке.

– С пальцем девять, с огурцом пятнадцать! Здравствуйте, голубчики, – заговорила физиономия, здороваясь с хозяином и с гостем.

– Вот он, настоящий-то воспитатель налима, – указал на актера хозяин.

Актер прищелкнул языком.

– А уж и налим же! Отдай все пятаки и все гривенники, так и то другого такого не сыщешь! – воскликнул он. – Вообразите: до того ожирел, что, как свинья, хрюкает, – обратился он к гостю.

– Как же он в воде-то хрюкает? – спросил гость.

– Да ведь мы его каждый день вынимаем и на весах вешаем. Начнешь его на чашку прикидывать, а он и хрюкнет. Что вы смеетесь? Сейчас умереть, правда… У одного купца в Рыбинске откормленный осетр в садке жил, так тот «папа», «мама» говорил, – рассказывал актер. – Глухо, но говорил. Вынет его купец из садка, похлопает по балыку-то и спросит: «У кого, Васька, жизнь всех слаще?» А осетр ему в ответ: «У попа». Ведь водкой купец осетра-то поил для аппетиту, чтобы ел больше и чтобы раскормить его пожирнее. А что, не попробовать ли нам и нашего налима водкой попоить? – спохватился актер.

– Чудесная мысль! – воскликнул хозяин. – Давай поднесем ему рюмку. Ты держи, а я волью ему в рот, ну а потом будем его живой рыбой кормить. Пойдемте, господа, к налиму! Иван! Захвати с собой водки и рыбы. Мы налима кормить идем, – приказал он лакею.

– Далась вам эта потеха! – проговорил кавалерист, поднимаясь с места, и спросил: – Где же у вас налим-то сидит?

– На чердаке в чану. Ты посмотри только, какой он красавец! – восторгался хозяин. – Даже и на налима-то не похож! Греческий профиль.

– Жаль и есть-то его будет, – прибавил актер. – Разве уж так, что съесть, а потом и панихиду по нем отслужить.

– Посмотрим, что за налим такой, – сказал кавалерист.

Все трое отправились на чердак к налиму поить его водкой и кормить рыбой.