В большом балагане происходит репетиция представления, которое будет происходить в течение всей Святой недели. Рампа сцены освещена пятком ламп. В помощь вечернему освещению отворена дверь на сцену с площади, и в нее пробивается свет. Из-за кулис выглядывают актеры в сильно потертых одеждах. Тут же целый взвод солдат, которые должны изображать разные мелкие роли. Две женщины, сидя прямо на полу, пьют кофе из жестяного кофейника. Какая-то молоденькая девушка в холодном ватерпруфе ест булку с патокой. На сцене, оборотясь спиной к рампе, сидит хозяин балагана – толстый купец с красным лицом, обрамленным седой подстриженной бородой. Он в шубенке на лисах и пьет чай из стакана, засунутого в рукав шубы. Около него на полу стоит медный чайник. Рядом с купцом помещается на скамейке режиссер – тощий человек в коротеньком пальто и высокой серой меховой шапке. В руках у него рукопись пьесы, за ухом карандаш. На суфлерской будке сидит суфлер и подсказывает актерам. Только что отрепетировали небольшую сцену. Выход актера.

– Герасимов! Выходи! Где Герасимов? Сыщите Герасимова! – кричит режиссер.

– Какой такой этот Герасимов? Кто он такой? – спрашивают из-за кулис актеры.

– А вот что татарского мурзу играет! Еще у него был глаз подбит. Из певчих он.

– Кто татарского мурзу играет? Выходи на сцену! – кричат актеры.

– Герасимов в закусочную ушел щей похлебать, – отвечает кто-то.

– Какое он имеет право уходить с репетиции щи хлебать! Сбегайте за ним.

– Он не в закусочную ушел, – поясняет второй голос. – Это такой с красным носом?

– Да, с красным носом и в гороховом сюртуке.

– Ну, так он вечерню отправился петь. У них сегодня большая вечерня.

– Это истинное наказание! Вот после этого и репетируй с ними! – воскликнул режиссер. – У него большая сцена ратоборства со стрельцом, а он вечерню поет! Что тут будешь делать с эдаким народом!

– Штраф… За закусочную первый штраф, за вечерню второй… – говорит купец.

– Да ведь он в закусочную не ходил, так за что же два-то штрафа? – возражает режиссер.

– А может быть, и ходил. Записывай два штрафа другим в наметку. Ведь не сбежит от нас. Паспорт его у меня.

– Марья Дементьевна! Потрудитесь хоть вы сцену хоровода пройти.

– А вот сейчас, – откликается девушка с булкой, прожевывая куски.

– Начинайте. Боже милостивый! Что же это такое? Вам «Во поле березонька стояла» петь, а вы булку едите! Неужели не могли раньше этого сделать? Прожевывайте скорей.

– Зачем же я буду петь, ежели оркестра нет?

– Вам слепец на кларнете подыграет, а вы все-таки пойте. Прожуйте и начинайте.

– Да ведь тут нужен хор.

– Что вам за дело до хора! Хор будет на последней репетиции, а вы теперь привыкайте голосом водить. Мало вам кларнета – у нас есть один актер с гармонией.

– Я все-таки хотела бы…

– Не кочевряжься, милая, не кочевряжься… Мы за это деньги платим, – наставительно произнес купец, зевнул и перекрестил открытый рот. – Пусть она и танцевальную дробь докажет, – обратился он к режиссеру.

– Так пойте, Марья Дементьевна, а потом нам казачка станцуете. Хозяин этого желает. Слепой! Где слепой кларнет? Приведите слепого!

Ввели слепого музыканта в линючей фризовой шинели, подпоясанной кушаком, и поставили у рампы. Он вынул из-за пазухи кларнет и приложил его ко рту.

– Жарь «Во поле березонька»! – скомандовал режиссер. – Марья Дементьевна, начинайте.

– Ей-ей, одной как-то неловко. Тут две ведьмы есть и три ханских жены. Велите хоть им меня вместо хоровода окружить, – упрашивала девушка.

– Ведьмы! Султанские жены! Идите сюда хоровод водить! Кто у нас двух ведьм играет?

– Одна ведьма побежала в трактир кофий заваривать! – крикнули в ответ.

– Штраф… Ставь штраф… – отрезал хозяин балагана.

– Кавалеры восьмого флотского экипажа! Приблизьтесь сюда и изобразите хоровод девушек! – крикнул режиссер солдатам. – Возьмитесь за руки, ребята, и сделайте круг. Марья Дементьевна! Становитесь в середину и пойте. Кларнет, играй! Солдаты, двигайся!

Солдаты замаршировали под звуки кларнета и так застучали сапогами о пол сцены, что заглушили даже взвизги кларнета.

– Как хотите, Василий Павлыч, а я не могу при такой маршировке петь, – заявляет актриса.

– Очень уж капризна чересчур, сударыня, – сказал хозяин. – Придется на Пасхе жалованье платить, так и мы раскапризиться можем.

– Какие же тут капризы, коли они так стучат сапогами, что даже гул идет по балагану и никакой музыки не слыхать. Ну нешто могут солдаты девушек изображать? Вот ежели бы гром было сделать нужно, то они со своими сапогами статья подходящая.

– Легче, восьмой флотский экипаж! Легче! Ходи на носках! – командует режиссер.

Солдатские шаги сделались менее слышны. Девушка запела под кларнет «Во поле березонька стояла», но вдруг вскрикнула:

– Что же это такое! На пятку мне наступили… Вы, ребята, на меня не напирайте, будьте поосторожнее. А то сапожищами и на ногу.

– Пой, барышня, пой… Докажи свой голос, да и приплясывай хорошенько, – говорил купец.

– Не могу я приплясывать при солдатах. Они мне все ногу обтопчут.

– Разувайся, восьмой флотский экипаж! Снимай с себя сапоги! – командует режиссер.

– Брось, не надо. Пусть она без солдат танец показывает. На место, солдаты! Барышня, пляши! Кларнет, жарь! – возвышает голос хозяин.

Актриса начинает плясать. Купец притопывает ногой в пол и кричит:

– Руки круче! Голову павлином! Подстегивай себя, подстегивай! Ходи козырем! Кажется, ничего? – обращается он к режиссеру.

– Ладно будет. Оденем ее в сарафан, так даже за Ваземшу уйдет. Ну, теперь сцена похищения. Где боярин Ратмир? Позовите сюда боярина Ратмира!

– Я здесь, – откликается сиплым голосом рослый детина в шубенке и покачивается.

– Ты, кажется, любезный, пьян?

– Никак нет-с… Облыжно изволите…

– Штраф, – говорит хозяин.

– Постой! Ну, что заладил с одного «штраф» да «штраф». Понравилось, верно? – останавливает купца режиссер. – Ну, как тебе, братец, не стыдно на репетицию в таком виде являться? – обращается он к актеру. – А еще из суровской лавки актера взял! Думал, что приказчик, так можешь иметь деликатное обращение с актрисами. В любовники тебя пожаловал, боярином сделал.

– За что же вы, Василий Дмитриевич, сердитесь? Прикажите, так я в лучшем виде… – говорил актер.

– Нет, нет, ни за что на свете! Никогда я не позволю, чтоб он меня в таком виде на руки брал, – заговорила актриса. – Ведь он еле стоит.

– Я еле стою?

– Молчать! Штраф… Пиши ему штраф, – твердил купец.

– Оставь. Как же ты можешь похищение княжны делать, ежели ты на ногах стоять не можешь? Пошел домой и выспись! Садитесь, Марья Дементьевна. Довольно. Теперь сцена ратоборства богатырей. Кто богатырей у нас играет? Ребята! Выходи! – крикнул режиссер и захлопал в ладоши.

– Богатыри на лестнице сидят и закусывают, – послышалось у актеров.

Режиссер бросился из балагана в открытые двери на площадь. На лестнице подъезда действительно сидели рослые ребята в полушубках и ели какую-то соленую рыбу с хлебом.

– Оглашенные! И не стыдно это вам? – крикнул на них режиссер. – Зову, зову, дозваться не могу, а они соленую рыбу едят! Надо татарское войско побивать, а они за рыбу принялись. Идите скорей на сцену. Что это у вас? Водка в полуштофе. Штраф! По двугривенному с рыла штраф! Давайте сюда полуштоф. Вот вам за это. Платите за стекло.

Режиссер схватил полуштоф и бросил его на землю, разбив вдребезги.