Ясный майский вечер. Давно уже за девять часов. Тепло в воздухе. Из подвалов большого каменного дома на Николаевской улице высыпали некоторые из их обитателей, стоят и впивают в себя вечерний, хотя и не идеально чистый воздух. Ворота уже приперты. У калитки дворник. Тут же покончивший работу мастеровой без шапки и с ремешком на голове, офицерский денщик, кучер в безрукавке. В калитку то и дело шмыгают кухарки и горничные. Молодой офицерский денщик и дворник не пропускают ни одну из них, чтобы не схватить за бока. Кухарки и горничные взвизгивают и наделяют кавалеров полновесными толчками. Кавалеры радостно гогочут.

– Стойте же, Лукьян Денисыч… Сборки оторвете… Ну, куда вы за подол тащите? – стонет полногрудая и круглолицая горничная, хотя в душе сама очень рада, что ею занимаются кавалеры.

– Что ж вы на дачу жир-то проминать?.. Когда едете? – задает вопрос дворник.

– Отдумала она у нас нынче на дачу ехать и на кислые воды сбирается, – отвечает горничная. – Послушайте! Что ж вы щиплетесь… Нешто это учтиво? А еще военный кавалер.

– Одна едет? – допытывается дворник.

– Одна. Хотела меня с собой взять, да я не согласилась, так скубент ее провожать едет, что вот при гимназисте-то состоит.

– А что ж вы-то? И вы бы на кислых водах жир нагуливали.

– Ну вот… Охота тоже по кислым водам мотаться… Да что ж вы за талию-то держите!

– Будто уж у вас и талия есть! – проговорил денщик.

– А то нет, что ли? Как же это так: дама да без талии?

– Очень просто. Прозрачная телесность жира и больше ничего.

– Да не мните же, пожалуйста. Вон чей-то барин напротив из окошка смотрит.

– А на чьего-то барина нам и наплевать. Вот кабы наш собственный капитан…

– А барин тоже на кислые воды?.. – продолжает дворник.

– Барин при своем липартаменте остается.

– То-то вам с барином-то тут уха стерляжья будет. Она с скубентом, а вы…

– Скажите на милость! Плевать я хотела на такую старую молеедину.

– Полугенерал зато.

– Да хоть бы даже прынец он был. Два раза он мне часы золотые подарить сулился, и два раза я ему вот эдакий…

Горничная сложила из пальцев рогульку и приложила к носу.

– Будто? – усмехнулся дворник.

– Даже воротник беличий с хвостами предлагал, но я все-таки к нему при всех своих невниманиях чувств.

– Акулина Савишна, вчерашняя давишна, про меня себя бережет, – сказал денщик.

– Вот тоже охота с солдатом связаться! Я ищу себе почище.

– А что ж такое солдат? Нынче и из купцов есть солдаты, даже из графов…

– Когда выйдете в чистую отставку да поступите куда-нибудь швейцаром в графский дом, тогда пожалуй… И то только ежели законным браком…

– Ему в швейцарах не бывать, – сказал про денщика дворник.

– Это еще отчего? – спросил денщик.

– Ростом не вышел, Макарьевского пригона. В графский дом швейцаром версту коломенскую требуется, чтобы устрашимость была для публики.

– Как выйду в отставку, я в сторожа в театр буду проситься, потому актерское звание для меня первое удовольствие и всякую театральную игру я до смерти люблю.

– А я за сторожа замуж не пойду. Ведь это значит ундер, а ундера всегда свирепость из себя доказывают супротив женского пола, – сказала горничная и взвизгнула: – Что же это такое! Зачем же вы платок сорвали?

За ворота вышла кухарка.

– Что, Акулина, обижают тебя? – проговорила она. – А ты поплюй на руку да по рожеству…

– Боровичские вылезают, – приветствовал кухарку дворник и шутя подразнил, чем обыкновенно дразнят боровичских: – Прогневался ноне Господь на нас, ни одной барочки на Мсте не разбило.

– Сам-то ты вологодский водохлеб.

– А вот нас не знаете, как подразнить, – подбоченился денщик. – Мы питерские будем.

– Питер бока всем повытер.

– Это не дразненье-с. Питерских никак не дразнят. Мы на высшей ноге.

– Как на матушке на реке Неве молодой матрос корабли снастил, – пробормотала горничная.

– Это опять-таки песня полюбовная будет, а не дразненье, – отвечал денщик.

– Да ты раньше-то, до солдатства, чем был?

– В извозе ездил. Мы из-под Царского…

– Ну, значит, гужеедена проклятая. Вот тебе и чин твой, – порешил дворник и спросил кухарку: – А вы куда на подножный корм выбираетесь?

– На Черную речку наша паскуда тащится, – отвечала та.

– Нашли лягушиное место!

– Да ведь наша шкура только для того туда и едет, чтобы ей по Строганову саду шленды с гимназистами бить. А наша сестра выйдет погулять, так сейчас такие слова: там тебе не место, где твоя барыня гуляет. Иди домой. Ты хамка, а я статская советница.

– Говорят, ее статский-то советник у вас от корыта взял?

– И то от корыта. Носила она ему белье от прачки, а он с кривого-то глаза не расчухал, принял ее за немецкую графиню да и женился.

– Чухонка?

– Прямо из Вихляндии, а теперь из себя какую-то тальянскую французинку доказывает. А уж эти самые гимназисты у ней…

– Любит? – спросил денщик.

– Первое удовольствие… Возьмет подросточка для сына, будто в гавернеры, обошьет его, сладкими пирогами обкормит да и миндалится на него. И ведь все-то она голодных да голоштанных выбирает!

– Сытый не пойдет. Сытый из магазеи мастерицу ищет.

– Потрафляла бы она лучше по солдатам, – сказал денщик.

– Милый ты мой, был у ней юнкарь один, да браллиантовое кольцо стянул, так прогнала она его.

– Сам-то ее за эти художества у вас не утюжит? – спросил дворник.

– Как не утюжить! Уж только разве печка по ней, подлой, не ходила, да и то потому, что с места ее сдвинуть нельзя. Тут как-то утюгом…

– Вот поди ж ты! Об одном глазе, а какой нравственный.

Вышел за ворота лакей. Денщику и дворнику подал руку, а у горничной любовно вытащил из косы гребенку вместо приветствия.

– Ну что же это за охальничество такое! – взвизгнула та.

– Когда вы на дачу-то ползете? – обратился к нему дворник.

– Денег еще пока ищем. Ведь без денег отселева не выпустят. Вчера послал он у нас свою и женину шубу в мытье – все мало. Сегодня поутру приходили два жида, и был у них пространный разговор, но денежной видимости не вышло никакой. Один жид две пожарных трубы вместо денег давал, а другой дорожную коляску, но наш не взял.

– Дурак! Брал бы… Ведь все равно не заплатит.

– Жиду не заплатит? Ну, это шалишь. Жид из глотки вырвет.

– Куда на дачу-то?

– Само собой, в Павловск. Нешто по его чину в другие Палестины можно?

– Ах, шишгаль! По жидам побираются, а туда же – в Павловск.

– Барон… Ничего не поделаешь… Кто меня в портерную сводить желает?! – воскликнул лакей.

– Сводить свожу, а за пиво ты плати, – откликнулся денщик.

– Ходит. Маршируй! – решил лакей и махнул рукой.