Высокий, тощий, краснолицый и краснорукий человек в пальтишке, подбитом ветром, и в какой-то летней жокейской коломянковой фуражке заглянул в отдельную комнату трактира средней руки и хриплым голосом произнес:

– Ерофей Пантелеич здесь существует?

– А! Это ты, Фараон? – откликнулся гладко бритый купец в длиннополом сюртуке и в прическе с пробором посредине. – Войди, войди. Что такое?

Купец сидел в сообществе маленького плюгавенького человечка с клинистой бородкой, в очках и в длинных волосах и распивал чай, пощелкивая куски сахару щипчиками. Тут же за чайным столиком помещалась довольно миловидная девушка в вязаном платке на голове.

– Какие они страшные и как они голосом своим меня испужали. Индо сердце оборвалось, – захихикала она, указывая на краснолицего человека, и прибавила: – Голос словно в бочку и с рычанием.

– Будущий ваш супруг-с по нашей сцене, – отрекомендовал краснолицего плюгавенький человечек.

– Никак этому невозможно быть, так как они фараона играть будут в балагане, а я жену этого самого Пентефрия. Вот ежели бы у меня роля фараонши была…

Краснолицый вошел в комнату, переминался с ноги на ногу и крякал в руку.

– Что тебе? – спросил его купец.

– За презренным металлом пришел, – отозвался краснолицый. – Соблаговолите выдать рубль серебра в счет масленичного положения. Ей-ей, заслужу. Мне только бы гитару к завтрашнему представлению настроить, а то гитара-то у меня уж очень рассохлась. Совсем тона настоящего подобрать не могу.

– Каку таку гитару? – удивленно спросил купец. – Зачем тебе гитару? Ведь ты у меня на две роли припасен: на фараона и на главнокомандующего эфиопскими войсками, так никакой тебе и гитары не нужно.

– Нутренную гитару, Ерофей Пантелеич, – пояснил краснолицый и прибавил: – Поправиться малость надо. А то извольте прочувствовать, голос-то какой. Никакого настоящего благовеста не выходит, потому колокол надтреснут. «Коварный царедворец Пентефрий!» – воскликнул он в виде пробы декламаторским тоном и тотчас же осекся. – Изволите слышать: никакого грозного звука. А ежели бы рубль серебра – сейчас я гитару настроил бы. Гогель-могелем надо для голоса пользоваться.

– Да ведь нахлещешься к завтрему, ежели тебе рубль дать, – сказал купец. – А я этого не люблю, чтоб в моем балагане так действовали. Я натрепренер настоящий. У меня ежели пьяный актер во время представления, так я его сейчас по шее.

– Икону сниму в доказательство, что буду чист, аки голубица! – вскинул глаза на образ краснолицый.

– Вам поверить, так трех дней не проживешь.

– А ты вот поверь, попробуй, так сто лет будешь жить. Ну, что тебе значит изобразить мне вперед рубль серебра? Эдакий богатый, первый балаганщик – и рубля жалко.

– Не в рубле речь, а в твоем малодушестве.

– Поддержи, Ерофей Пантелеич! Ей-ей, на гитаре струны ослабли. А как настрою ее, то уж завтра я тебя в лучшем виде уважу. Вот пусть они за меня своей распрекрасной ручкой поручатся, что буду я чист на манер младенца к завтрашнему дню, – кивнул краснолицый на девушку.

– Как я могу за вас поручиться, коли мы даже вас вовсе не знаем.

– Уважь, Ерофей Пантелеич! Ты хоть и Ерофей по имени, а так как один чай только потребляешь, то и не имеешь понятия, как ерофеич на актерский голос действует. Без ерофеича да без гогель-могеля я, ежели мне сегодня не выпить, совсем завтра пропаду.

– А вот мы сейчас режиссера спросим, – отвечал купец. – Господин режиссер, – обратился он к плюгавому человечку, – можно ему рубль дать?

– Дай. Пусть пообтает. Видишь, у него даже передние лапы трясутся, – отвечал тот.

– Вот за это, Василий Митрич, мерси! – заговорил краснолицый. – Ежели бы не гитара надтреснула, так неужто бы я стал спрашивать? О, Господи!

Купец полез в карман за деньгами.

– Дать я тебе дам рубль, – сказал он, – но ежели ты завтра…

– Новорожденным явлюсь, – перебил его краснолицый. – Вы нашей привычки не знаете, нам без этого нельзя… Первый сюжет даже завсегда должен с вечера приготовить голос, ежели он хорошую ролю играет.

– Вот тебе рубль серебра. А только боюсь я тебя завтра в фараоне пущать, и хочется мне тебя ссадить на еврейского купца без слов, вот что… В конце Масленицы еще туда-сюда, а завтра боюсь. Первый день балаганный, публика чистая, резендента этого самого газетного набежит в балаган видимо-невидимо – ну и отхлещут на обе корки. Лучше же я на фараона того актера пущу, которого я из шумиловских факельщиков взял. Ну какой ты фараон? Ты уж очень тощ для фараона, опять же, и голос…

– Голос я настрою; насчет этого будьте покойны. А что насчет пуза, то нешто подушек-то мало? Набьем и пузо, – отвечал краснолицый. – Зато у меня рост.

– Фараон должен смешить публику, а у тебя рожа-то какая-то печальная… – рассматривал его купец.

– И рожу смешную сделаем. Господин режиссер подкрасит. Ну, можно на нос зелени пустить.

– Так-то оно так, а все-таки… Изобрази-ка ты мне сейчас фараона вовсю, а я посмотрю.

– Да тесновато здесь, разойтись негде.

– Ничего, валяй.

– Только, бога ради, на меня не наскакивайте, а то я ужасно пужаюсь, – заявила девушка.

– Вон даже актрисы говорят, что они тебя пужаются, – сказал купец.

– Привыкнут-с. Это опять-таки все из-за голоса и потому, что я без костюма. А ежели мне чалму на голову…

– Ну, жарь.

Краснолицый откашлялся, отошел к дверям, выставил правую ногу вперед и, размахивая руками, начал:

– «И можешь ли ты, прекрасный юноша, мне сон мой тревожный разгадать!..»

– Зачем же ты руками-то машешь? Ведь ты не ветряная мельница, – остановил его плюгавенький человек.

– Как – зачем? Руками действительнее, – отвечал краснолицый.

– Нет, нет, нехорошо, брат. Надо тебя ссадить с фараона на еврейского купца, – сказал купец.

– Да не еврейские у нас купцы, – поправил его режиссер. – У нас там купцы арабские.

– Ну, на арабского. Ведь кабы у меня фараона не было, а то у меня отличный фараон есть. Я его думал поддужным, на смену, но…

– Отличный! Может ли он такими большими шагами по сцене ходить, какими я могу? – возразил краснолицый. – Человек из факельщиков, так уж известно, что он привык тихим манером около траурной колесницы ходить.

– Да ведь и ты из певчих, ведь и ты впереди колесницы ходил, – сказал режиссер. – Ну чего заносишься-то!

– И завсегда нас останавливали, чтоб мы очень шибко не забегали. А только я вам вот что скажу, господин хозяин, – обратился краснолицый к купцу. – Уж ежели вы мне фараонскую ролю дали, то мне переходить на арапа обидно. Из первого сюжета, да вдруг верхним концом вниз.

– У тебя одна первосюжетная роля останется. Главнокомандующего эфиопским войском я от тебя не отнимаю.

– Все равно обидно. Из царей да вдруг в купцы… Эдак я могу от огорчения и на самом деле к завтрему…

– Ну-ну-ну! И думать не смей. Подай рубль обратно! – крикнул купец.

– Что с воза упало, то и пропало, – попятился к двери краснолицый.

– Постой, – остановил его купец и, обратясь к режиссеру, спросил: – Так как же, Василий Митрич, оставить нам за ним фараонскую-то ролю на первое представление?

– Оставь. Сойдет. Обойдется, все будет малина, – отвечал режиссер.

– Вот извольте видеть, в Василье-то Митриче душа есть. Они чувствуют, что такое актерская обида есть, – кивнул краснолицый на режиссера. – А ежели я к завтрашнему дню гитару настрою, то я такого вам фараона отрапортую, что даже удивитесь. Так за мной фараон?

– За тобой. Только смотри у меня.

– Да уж хвалить будете. Прощенья просим…

Краснолицый хотел юркнуть за дверь.

– Постой… – остановил его купец. – Чем гогелеммогелем-то пользоваться, так садись-ка лучше с нами да испей чайку, – предложил он.

– Что вы-с! Вы моей натуры не знаете. Соловья баснями не кормят. Счастливо оставаться до завтра.

– Да посиди тут и посмотри, как вот Марья Дементьевна будет свою ролю докладывать.

– Я, господин хозяин, в трактире докладывать не могу, – отвечала девушка. – Я к этому не привыкла.

– Это еще отчего?

– Оттого что я себя соблюдаю и хочу даже в Вильну в театр ехать, чтобы Василису Мелентьеву играть.

– Полно ломаться-то! Мы тебе за это порцию мороженого стравим.

– Угостите щиколадом, тогда пожалуй…

– Ну, и щиколадом можно. Фараон! Садись.

– Разве уж на одну минуточку только…

Краснолицый сел. Девушка встала с места и сбросила с головы вязаный платок. Началась репетиция роли.