Парадная лестница вновь отстроенного дома с зеркальными стеклами в окнах, с вантрами и с лепной наружной отделкой, в котором по внутреннему удобству только всего и есть хорошего, что парадная лестница. Везде зеркала, роскошные лампионы на газовых рожках, статуи в нишах, по мраморным ступеням разостлан суконный серый ковер с таковой же красной оторочкой. В первом этаже, на площадке ложа швейцара, топится чугунный камин и стоит ясневая платяная вешалка. Важного вида швейцар в синем длинном сюртуке со светлыми пуговицами и в фуражке с галуном тут же. Он сидит, облокотившись на ясневый подзеркальник, на котором набросаны письма, карточки и газеты, и разговаривает с лакеем. Лакей во фраке, в белом жилете и белом галстуке стоит перед ним, выпялив вперед правую ногу в ярко начищенном сапоге, покуривает папиросу и поигрывает бронзовой часовой цепочкой. Происходит дружеская беседа.

– Так, братец ты мой, на виннового короля он меня и подрезал, – говорит лакей. – А ремиз стоял два рубля сорок. И чужой повар-то затесался. Нужно было сейчас ему и деньги на стол выложить. Кабы свой, так поверил бы, а потом сыгрались бы… А тут взял я и выскреб все из карманов…

– Что тебе два рубля сорок! Все равно что наплевать! – отвечает швейцар. – По вашему квартирному освещению ты эти деньги в неделю из свечной лавки утянешь.

– Ну, не скажи. Теперь вон он стал до всего доходить. Предоставил я ему тут как-то в кабинет на письменный стол в подсвечники пятерик вместо четверика. Сейчас это взял свечку, осмотрел ее, призывает меня и говорит: «Семен, а ведь эти, – говорит, – свечи-то не четыре на фунт, а пять. Смотри, как темно горят». Так вот ты и уповай после этого на свечную лавку.

– В свечке заметил, а в фунтах прочтет. Все они на малость-то зорки. А в керосине?.. Нешто керосин усчитаешь? Пустое дело!

– Ты что ж письма-то по квартирам не разносишь? Когда еще почтальон-то подал! – указывает лакей на стол. – Тут даже и телеграмма есть.

Швейцар потягивается.

– Успеется еще, не умрут, – бормочет он сквозь зевоту. – Томит что-то очень. Такая усталость, что вот, кажись, с места не встал бы. Или я вчера со старшим дворником этой самой рябиновой водки переложил через край, или к дождю это.

– Давай я эту телеграмму-то мимоходом занесу наверх. Ведь это в семнадцатый номер, доктору. Может быть, очень нужная.

– Ну вот! Охота возиться! Я сам снесу. Мне ихнюю горничную видеть нужно.

В подъездную дверь входит скромно одетая молодая дама с узлом.

– Вы к кому?! – кричит ей с площадки швейцар.

– К полковнику Бережкову. Дома их супруга? – спрашивает дама.

Швейцар, не изменяя своего положения, продолжает сидеть и осматривает даму с ног до головы.

– Дома-то она дома, – дает он ответ. – Только коли ежели вы портниха, то идите с черной лестницы. У нас по парадной лестнице с узлами не ходят.

– Да ты никак с ума сошел! Дурак! – вспыхивает дама. – Как ты смеешь мне такие вопросы задавать? Я иду к знакомым, а ты…

– Не извольте ругаться. Я с вами учтиво разговариваю.

– Грубиян! – гневно произносит дама и хочет подниматься по лестнице.

– Калоши потрудитесь здесь оставить. Это у нас правило. Потому лестница чистая. А то ковер перепакостите.

– Не смей мне грубить, говорят тебе. А то я полковнику нажалуюсь.

– Жальтесь. На что вы будете жалиться, коли у нас приказ от хозяина здешнего дома, чтобы всем приходящим калоши снимать. Я в калошах не пущу ковры портить. Нам же потом чистить придется, а не вам. Да у нас и с ношей по парадной лестнице пущать не велено. Поставьте вот тут у вешалки ваши калоши, – заканчивает швейцар и загораживает даме дорогу.

Дама пожимает плечами.

– Это из рук вон что такое! Как я тебе сниму калоши, ежели я без калош? – говорит она.

– Без калош? – протягивает швейцар. – Ну, в таком разе ноги вот тут о веревочный мат оботрите.

– Настроили парадных лестниц с коврами да с зеркалами, насадили швейцаров-грубиянов, да потом и куражатся над приходящими, – бормочет дама, отирая о мат ноги, и идет по лестнице.

Вдогонку ей слышится следующее:

– Должно быть, барыня, только из плохеньких, – замечает лакей.

– Какая барыня, коли ежели без калош! – отвечает швейцар. – Так себе, из портних либо из проживающих у кого-нибудь на квартере. Кабы барыня была, так нешто так бы на меня вскинулась? А эта смирным манером.

– Может быть, учительша какая?

– Учительши с узлами не ходят. Разве из гавернанок или из компаньонок, что щенят у господ чешут.

– Да, из таких, которые ежели на хлебах из милости проживающие… – согласился лакей. – Бурнус-то совсем отрепанный. Наша горничная Марья чище ходит.

– Просто подстега чья-нибудь из мелких, – решил швейцар.

Внизу опять хлопнула дверь. Вошел средних лет мужчина в очках и с зонтиком.

– Иван Андреяныч Углов у себя?! – крикнул он.

– Не проходил еще вниз, так, должно быть, у себя, – дает ответ швейцар.

– Не знаешь, любезный, городская телеграмма ему еще не приходила?

– Телеграмма? Есть телеграмма. Сейчас вот только еще телеграфист принес.

– Неужели только сейчас? – удивился мужчина. – А я ранним утром ее послал.

– Сию минуту вот только доставили. Не успел еще и наверх подать.

– Ах, он ее даже еще и не читал! Боже мой, такая нужная телеграмма!

Мужчина вбегает по лестнице на площадку.

– Вот ваша телеграмма. Потрудитесь ее с собой наверх захватить, – подает ему швейцар телеграмму. – А раздеться – здесь разденьтесь.

– Некогда, милый! Я тороплюсь. Ах, какая досада с этой телеграммой! – бормочет мужчина и хочет бежать вверх по лестнице.

– Господин! Послушайте! У нас в калошах и с зонтиками по лестнице нельзя!.. – кричит ему вдогонку швейцар. – Вернитесь! Не велено! Долго ли хорошие ковры затоптать…

– Фу, какие стеснения! – с неудовольствием замечает мужчина и наскоро сбрасывает с себя калоши.

– Пожалуйте уж и зонтичек, а то долго ли до греха… У нас на лестнице зеркала и статуи понаставлены. Разобьете, так нам отвечать.

– Да это зонтик господина Углова. Я вчера с ним в гостях по ошибке обменялся и теперь ему несу.

– Все равно, у нас с зонтиком пущать не велено… – стоит на своем швейцар.

– Ну, черт с тобой! Бери! Я так и скажу Ивану Андреянычу…

– Сколько угодно говорите. А только у нас правило…

Мужчина побежал вверх по лестнице. Швейцар, посмотрев ему вслед, улыбнулся.

– Вот теперь за сохранение калош и зонтика пятиалтынный или гривенник у меня и есть, – сказал он. – Барин добрый и смирный. Этот даст. Пущай в калошах-то да с зонтиками по лестнице-то, так никакого дохода не будет.

– А с телеграммой-то ты вляпался. Часа четыре у тебя на столе лежала.

– Э, наплевать! Докажи, что лежала! – махнул рукой швейцар.

Сверху по лестнице сбежала горничная.

– Амос Тихоныч! Вас полковник к себе наверх зовет. Ужасти как разгорячившись. Бегите скорей, – сказала она швейцару.

– Что такое стряслось?

– Грубостев каких-то вы его двоюродной сестре наделали.

– Это с узлом-то?

– С узлом.

– Вот поди ж ты! А я по одеже думал, что подстега, – почесал затылок швейцар.

– Наябедничала-таки! – закончил лакей.