– Вы не ранены? – спросил я наконец.

– Неужели в самом деле все кончено? – произнесла она. – И я жива. Вот ведь настоящее чудо! Волной меня выбросило в лагуну, а оттуда я выползла на берег. Но потом, подумав, что вы, должно быть, несомненно, погибли и я осталась совсем одна, я потеряла сознание, Мартин.

– Из страха перед одиночеством?

– Да, Мартин.

– Неужели такой грубиян, как я, все-таки лучше, чем полное одиночество?

– Да, Мартин.

– И даже несмотря на то, что из-за моего грубого обращения на руках у вас синяки? Я… умоляю вас простить меня…

– Давайте забудем об этом! – сказала она, пытась прикрыть это место. – Но у вас рука в крови…

– Пустяки, это царапина!

– У вас болит еще что-нибудь?

– Ну, я ушибся немного.

– Так вы искали меня, Мартин?

– Да.

– И рады, что нашли меня живой?

– Да.

– Неужели быть с Брэндон лучше, чем в одиночестве? А, Мартин?

При таких словах я поднялся, хотя и с трудом, и повернулся, чтобы уйти.

– Вы куда? – спросила она.

– Поискать какое-нибудь убежище, пока ночь не накрыла нас.

– А мне нельзя пойти с вами?

– Вы можете идти?

Она попыталась подняться, но, встав на колени, вздрогнула от боли и закусила губу.

– Я так ушиблась, Мартин! – сказала она.

– Тогда оставайтесь здесь. Вон та расщелина вполне может послужить укрытием на ночь. А я все же пойду посмотрю.

И я захромал по берегу туда, где возле высокого дерева виднелась огромная трещина в скале, и, приблизившись к ней, обнаружил, что она довольно узкая и в конце имеет небольшую пещеру, очень сухую и вполне для нас подходящую. Кроме того, неподалеку от нее, меж поросших мхом камней, приятно журчал ручеек. И повсюду вокруг были заросли цветущих кустарников, распространяющих сладкий аромат, лиан и папоротников. Нарвав охапку этих растений, я устлал ими пол крохотной пещерки, приготовив таким образом вполне сносную постель. Потом я вернулся к ней. Она лежала на солнце и, как могла, старалась просушить свое промокшее платье.

– Мартин, – печально сказала она, – я потеряла гребешок и все свои шпильки.

– Я сделаю вам другие.

– Да, но лодка, Мартин, наша добрая, славная лодка!

– Завтра я попробую поискать, что от нее осталось.

– А все наши запасы, Мартин… они пропали!

– Я добуду другие.

– Но где?

– Среди скал и деревьев. Если верить рассказу Адама, здесь не должно быть недостатка во фруктах и рыбе.

– И все же, – вздохнула она, горестно качая головой, – даже если это и так, нам все равно придется жить здесь вдали от дома, без всякой надежды на спасение и не имея под рукой самого необходимого.

– Вот, посмотрите-ка, – сказал я, – вот здесь, у меня в кармане, есть трутница, это очень удобная штука. А вон там пещера, в ней сухо и не душно, и она вполне подойдет вам как спальня; так что по крайней мере сегодня ночью вы не должны испытывать неудобств.

И, вынув нож, я принялся затачивать лезвие о влажную кованую подметку своего сапога. Подняв наконец глаза, я увидел, что выражение лица моей спутницы сделалось каким-то другим.

– Мне кажется, вы здорово изменились! – сказала она.

– Как это – изменился?

– В лодке вы только и делали, что бранили судьбу, а сейчас, Мартин…

– А сейчас, – вставил я, – солнце садится, а ночь в этих широтах наступает быстро. Так что пока не стемнело, я хочу убедиться, что вы в надежном убежище!

И, убрав нож, я встал. Видя, каких усилий ей стоит подняться на колени, я протянул ей руку и помог встать на ноги. Она сделала шаг и, сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть от боли, чуть было не упала, если бы не моя рука.

– Ах, Мартин, – проговорила она, печально качая головой, – боюсь, я не смогу идти.

– Обопритесь на меня…

– Бесполезно, – сказала она, переводя дух, – я даже не могу поставить эту ногу на землю.

– Может быть, она у вас сломана?

– Нет. Думаю, все не так скверно…

– Что именно у вас болит?

– Голень… и лодыжка! Я так ужасно ушиблась, Мартин!

– Но вы же не можете спать прямо здесь, под открытым небом!

– Что делать? Придется. Песок теплый и мягкий.

– Но в той пещере вам будет еще лучше.

– Но, Мартин… если я не могу идти…

– Тогда, – предложил я, – тогда, быть может, вы позволите мне перенести вас?

– Боюсь, что я… ужасно тяжелая, Мартин!

– Ну, если дело только в этом… – проговорил я и, подняв ее, как можно осторожнее понес по берегу.

Немного погодя она снова заговорила:

– Боюсь, что я очень тяжелая!

– Вовсе нет! – ответил я, глядя перед собой.

– Но вы идете так медленно.

– Это чтобы не растрясти вас.

– Наверное, по песку идти нелегко, Мартин?

– Что да, то да, – ответил я, делая вид, что двигаюсь с трудом.

– Тогда умоляю вас, не спешите.

Тут я отважился взглянуть на нее, но мне были видны лишь краешек щеки да кончик маленького ушка, и, глядя на них, я чуть и в самом деле не споткнулся о камень. Так я нес ее в каменистую расщелину, а вокруг уже начинали сгущаться тени, и старался ступать осторожнее, чувствуя мягкую податливость ее тела.

– У вас вся одежда промокла! – заметил я.

– Ничего. К утру высохнет, – тихо проговорила она.

– Нет. Лучше я зажгу костер!

– Я думаю, в этом нет необходимости, ведь здесь тепло.

– Он защитит нас от диких зверей.

– Ну, тогда поступайте, как хотите, Мартин.

Добравшись наконец до небольшой пещеры, я не поставил ее, как она хотела, а, опустившись на колени, положил ее на устланное папоротником ложе, и она издала изумленный возглас радости.

– Ах, Мартин, – проговорила она, располагаясь поудобнее, – какая чудная, мягкая постель, и такая благоухающая!

– Отдыхайте здесь, пока мне не удастся найти что-нибудь получше, – промолвил я и, выйдя из пещеры, остановился и посмотрел на нее, а ночь быстро сгущалась над нами.

– А как же вы, Мартин?

– Я буду спать здесь, возле огня.

– Вы думаете, здесь водятся дикие звери?

– Кто знает? – ответил я. – Но вы можете спать спокойно и ничего не бояться.

– Я знаю это. О, я это хорошо знаю! – нежно промолвила она.

– Вам что-нибудь еще нужно?

– Нет, Мартин, только поспать.

– Ну, тогда я займусь костром.

И я принялся собирать ветки и плавник, в коих там не было недостатка. Потом достал трутницу, и, хотя трут был еще влажным, мне все же удалось разжечь костер, который вскоре разгорелся и весело потрескивал. Потом, сложив хворост так, чтобы он был под рукой, я сделал себе в теплом песке углубление и улегся в нем, чувствуя себя вполне прекрасно, невзирая на боль многочисленных ушибов. Ночной холод начал пробираться под мою промокшую одежду, я устроился поближе к огню и принялся размышлять о нашем чудесном избавлении и нашем теперешнем положении, о том, как мы оказались выброшенными на этот пустынный остров, лишенные самого необходимого, и теперь должны жить как дикари, чтобы продержаться до прибытия Пенфезера или ждать, когда сюда заплывет какое-нибудь случайное судно и заберет нас. А если, думал я, такой случай не выпадет, неужели мы обречены влачить здесь жалкое существование до конца своих дней? Тут я не мог не вспомнить многочисленные печальные истории, слышанные мною не раз, о тех, кого умышленно высаживали на необитаемом острове, или о несчастных, потерпевших крушение моряках, которые не имея сил вынести эту жалкую и тяжелую участь, попросту сходили с ума или становились хуже дикарей. Тогда я вытащил скомканное письмо Пенфезера, прочел его и понял, каким отчаянным глупцом я был, когда выбросил за борт пакет с его указаниями, при помощи которых мы по крайней мере могли бы отыскать тайник со всевозможными запасами; и от проклятий в его адрес я перешел на себя и принялся клясть и ругать свою глупую, тщеславную гордыню.

– Мартин, вы спите?

– Нет!

Я услышал ее вздох и шорох листьев, когда она переворачивалась на своем ложе.

– Ах, Мартин, несомненно, Господь оградил нас своею заботой, чтобы спасти от множества опасностей. Так, может быть, и теперь он не покинет нас?

– Неужели вам не страшно, что нас ждет впереди?

– Нет, Мартин… сейчас не страшно. Но если бы я оказалась здесь одна, раненная и беспомощная, в этой жуткой темноте… и в полном одиночестве… О! Тогда я бы просто умерла или сошла бы с ума и все равно бы погибла. О, воистину милосердие Господне безгранично!

Так, сама того не ведая, она пристыдила меня, ибо вместо благодарности за спасение мною овладело горькое уныние и отчаяние. И я подумал, что если уж она, женщина, привыкшая к удобствам и комфорту, может противостоять судьбе с таким бесстрашием и непоколебимой верой, то что же тогда говорить обо мне, для кого нужда и лишения стали обычным делом. И, отбросив мрачные предчувствия, я тоже воздал молитву Господу за его безграничное милосердие, а потом, задумавшись, как мне обеспечить наши все растущие потребности теми малыми средствами, что имелись в моем распоряжении, постепенно я погрузился в дремоту.

Я вскочил, держа наготове нож, полная луна ярко светила, заливая все вокруг чудным светом, и, сонно моргая, я стал гадать, что могло меня разбудить. Оглядевшись по сторонам, я заметил, что место это как-то сразу приобрело зловещий вид: на крутых склонах, густо заросших переплетенными лианами и кустарниками, то там, то здесь зияли черные дыры и трещины, и я даже содрогнулся при виде этого. Костер горел слабо, и, потянувшись за хворостом, чтобы подбросить его в огонь, я вдруг вскочил и неподвижно уставился на вершину скалы, слух мой был напряжен до предела, а каждый нерв натянут, как струна. Ветер стих, ночь стояла ясная и спокойная, и ни одного звука не было слышно, кроме отдаленного рокота волн, разбивающихся о риф. И вдруг из одной такой черной дыры, зияющей в камнях, раздался протяжный, глубокий вздох и вслед за ним послышалось слабое шарканье. Медленно и осторожно я поднялся на ноги и, держа наготове нож, начал красться в том направлении; и вот в одной из расщелин на поверхности скалы я заметил притаившуюся фигуру, которая при моем приближении с фырканьем и топотом отпрыгнула в сторону, и я увидел, что это была крупная коза.

Еще ни один человек на всем белом свете не испытывал такого облегчения, какое испытал я, и, убрав нож, я вытер со лба пот. К тому же я с удовлетворением отметил, что если здесь есть одна коза, то, стало быть, водятся и другие. Страхи мои развеялись, и при мысли о том, что неплохо было бы полакомиться вкусным козьим мясом, у меня даже потекли слюнки, словно я сам был голодное животное.

Луна светила на удивление ярко, и, не думая больше о сне, я побрел от этих тенистых скал в сторону берега и, дойдя до песчаной косы, остановился, чтобы осмотреться. Передо мною раскинулась бескрайняя ширь океана, и вздымающиеся волны набегали на берег, сверкая в лунном свете. Справа от меня тянулась извилистая серебристая полоса пляжа, позади которого высились скалы и рощицы стройных пальм; а слева, прямо возле этих окаймленных зарослями скал, стояло огромное дерево.

Когда я стал пристально разглядывать это дерево, росшее возле самой расщелины, его корявые ветви и спутанные, узловатые корни, мною вдруг овладело щемящее чувство, что дерево это, да и все вокруг, до боли знакомо мне, будто я уже когда-то раньше видел его, хотя прекрасно понимал, что этого не может быть. Я стоял в глубокой задумчивости, смотрел на него, и беспокойство мое все росло; и вдруг меня осенило: «Той ночью, Мартин, луна светила ярко, я направился к той песчаной косе, где лежали они оба, бледные и уже застывшие, и, хотя у меня не было никакого другого орудия, кроме его кинжала и обломка древесины, прибитого морем к берегу, мне все же удалось похоронить их под огромным перечным деревом, что стояло возле расщелины у подножия скалы, похоронить обоих в одной могиле».

Слова эти были точно такие, как если бы сам Адам повторил их мне прямо в самое ухо, и я даже оглянулся, словно ожидая увидеть его здесь. Так, значит, здесь, в этом самом месте, обрел Черный Бартлеми смерть от руки несчастной, замученной им испанки, и здесь они лежат, погребенные вместе, и кости их перемешались всего в каком-нибудь ярде от меня. И, стоя в этом мрачном месте, я не мог не вспомнить рассказ Адама и не проникнуться жалостью к этой бедной испанке.

Я вернулся к костру, лег возле него, собираясь уснуть, но рассказ Адама не выходил у меня из головы. Как бы то ни было, но некоторое время спустя усталость и тепло костра разморили меня, и я погрузился в сон.

Мне привиделось, что мертвые поднялись из могилы и стоят в бледном свете луны, обратив лица друг к другу: Бартлеми в своем бархатно-кружевном наряде и пышном парике и испанка, высокая и стройная, с лицом гордым и смертельно бледным. И тут я увидел, что это лицо Джоан Брэндон. Немой ужас охватил меня, и, обливаясь потом, я наблюдал, как Бартлеми грубо схватил ее и привлек к себе, а она смотрела на него полными ужаса глазами, и губы ее шевелились в отчаянной мольбе. Но в тот момент, когда он склонился над нею, блеснула сталь, и, глубоко пронзенный, он зашатался, прислонился к дереву и разразился жутким, неистовым смехом, так что рукоятка серебряного кинжала, сделанного в форме женщины, казалось, плясала и подпрыгивала на его колышущейся груди. Так он стоял, качаясь, и вместе со смехом жизнь выходила из него; вдруг он поднял лицо навстречу бледной луне, и я узнал в лице Черного Бартлеми мое собственное.