Пастбища в техасской горной стране были той весной — когда Джейн исполнилось двадцать восемь — густо-зелёными и сочными. Горизонт лежал так далеко, а небо изгибалось так всеобъемлюще, что порой казалось: травяные равнины — это море, по которому она плывёт. Она не чувствовала себя дрейфующей, но знала: идёт под парусом — с какой-то целью, к какой-то точке назначения, которая со временем станет ей ясна.
Её свёкры, Ансел и Клэр Хоук, которые скрывались, вернулись домой после Финикса, больше не находясь под угрозой. Джейн устроила так, чтобы пожить с ними на Хоук-Ранч столько, сколько потребуется миру, чтобы решить: она не ходит по воде и ей не нужно обожание. Работники ранчо и местные жители округа — те, с кем рос Ник, — старались относиться к ней, как всегда: словно она не больше чем друг и семья, чем она, собственно, и была — и чего ей и хотелось.
Перед тем как уехать на ранчо, она дала одно часовое интервью на телевидении — просто чтобы было понятно: ей не нужно ничего, кроме шанса жить далеко за пределами света славы, как и любая другая женщина, ищущая счастья. Она отказалась от непрошеных предложений о книжном контракте. Молодой кинорежиссёр по имени Томас Бакл, который оказался рядом в тот миг, когда вовремя умер Уэйнрайт Холлистер, хотел рассказать её историю. Она убедила его вместо этого сосредоточиться на судьбах Санджая и Тануджи Шукла, двоюродных Викрама, которые были в списке Гамлета и погибли: у них были большие обещания как у писателей, но они стали жертвами аркадийцев.
С Викрамом она созванивалась дважды в неделю. Ближе к концу того дня в Финиксе он приказал 16 910 обращённым забыть, как пользоваться шепчущей комнатой, — тем самым избавив их от тревоги, что когда-нибудь к ним снова можно будет получить доступ и снова взять под контроль через этот «чёрный ход». Он стал директором правозащитного агентства, созданного правительством: оно должно было следить за здоровьем людей с наносетями, оплетающими мозг — которые могли, а могли и не привести к большему числу раковых заболеваний и иных проблем, — и выплачивать компенсации им и семьям тех, кто был в списке Гамлета. Рэйшоу и женщины, которые были сексуальными игрушками в четырёх борделях «Аспасия», — те, чьи воспоминания и личности были стёрты, — уже не подлежали реабилитации и стали подопечными государства. Вся эта работа отчасти финансировалась миллиардами, изъятыми у аркадийцев, ожидавших суда, — или, в иных случаях, после того, как они совершили самоубийство. Иногда Джейн называла Викрама чотти баташа, а он называл её бхэнджи. Станет ли когда-нибудь любовь, которая была у них друг к другу, чем-то большим, чем связь почётных сестры и брата, — не мог сказать ни один из них, и ни один не тревожился об этом; вопрос был из тех, которые раньше или позже решает только Провидение.
Берни Ригговиц и Корнелл Джасперсон купили себе дом в Скоттсдейле — если и существовала на свете «странная парочка», то вот она. Джейн часто с ними говорила. Казалось, они затевают какое-то предприятие, которое, как им думалось, могло бы её заинтересовать. Но они понимали: ей нужно время, чтобы снова найти дорогу в мир.
Её друг и товарищ по оружию Лютер Тиллман, шериф из Миннесоты, который думал, что навсегда потерял семью из-за наносетевых имплантов, приезжал под конец лета с женой Ребеккой и дочерьми, Твайлой и Джоли, — пожить неделю на ранчо. Дугал Трэхерн тоже должен был приехать, и Шарлин Дюмон. Эта неделя должна была стать неделей празднования победы и свободы — но и неделей памяти о друзьях и о других людях, которых убили в провалившейся революции.
Аркадийцы, бежавшие из Америки, не нашли нигде убежища — кроме нескольких стран под тоталитарной властью, где их жизнь будет искалечена; тем более что Соединённые Штаты неустанно выслеживали каждый доллар, который те припрятали за границей, — в расчёте на то, что их утопия может сойти на нет.
В тот же день, в Финиксе, после полудня, двоюродный брат Викрама, Харшад — вооружённый запасными флешками, на которых была вся информация, полученная из Фонда Дидерика Деодатуса, исследования Бертольда Шенека и некоторые DVD, добытые Джейн у одной аркадийки у озера Тахо ранее, — разослал по электронной почте исчерпывающие файлы: не только множеству медиаслужб в Соединённых Штатах, но и медиа по всему миру — и, наконец, в WikiLeaks. Правда стала слишком распространённой, чтобы её можно было удержать — или хотя бы цензурировать.
Джейн не удивилась тому, что её отец, Мартин Дюрок, знаменитый пианист и тайный убийца, оказался аркадийцем. Теперь он сидел в тюрьме, ожидая одного из грядущих массовых процессов.
Большую часть дней она играла на пианино — всё, от Шопена до Фэтса Домино. Как всегда, музыка исцеляла.
Трэвис оказался стойким — образом отца не только внешне, но и умом, и духом, широтой сердца. Его эксмурский пони, Ханна, теперь жила в конюшнях Хоук-Ранч, и Ансел день за днём старательно делал мальчика всё лучшим наездником. Пони, собаки — Дюк и Куини — и много времени с матерью, казалось, были всей терапией, которая нужна Трэвису; а он был единственным лекарством, которое требовалось Джейн. Они спали каждую ночь в одной комнате. Она выпускала его из виду лишь тогда, когда он был с дедом, — хотя понимала: придёт день, когда ей придётся доверить миру и его.
Здесь, там, где вырос Ник, она сталкивалась с искушением жить прошлым. Она сопротивлялась. Физики утверждали, что время движется медленнее, чем дальше ты путешествуешь к краю Вселенной, и что время также изгибается назад, к себе самому, — намекая: всё, что когда-либо было, повторится, возможно, бесконечно. Если так, то где-то на этом континууме должно быть место — в конце одного цикла и в начале следующего, — где встречаются пасть и хвост времени; где всё, что было, существует в совершенном, безвременном состоянии; где муж и жена обнимаются в бесконечном поцелуе; где отец держит ребёнка в любящих руках вечно; где смерть не властна. Ей не нужно было чрезмерно задерживаться мыслями на годах с Ником — потому что они уже были внутри неё. Она хранила драгоценное прошлое не меньше, чем хранила сияющее будущее.