Чистящие средства под кухонной мойкой были уже не первый год как куплены, но всё ещё работали. Пока Джесси и Трэвис по-быстрому оттирали кухню хотя бы до приемлемого вида, Гэвин прошёл через внутреннюю дверь в гараж на одну машину и включил свет.

Корнелл бросил свою Honda четыре года назад, когда переселился в своё тайное жилище, чтобы перечитать всё на свете перед Апокагеддоном. С тех пор он выбирался наружу лишь раз в неделю — забрать почту; когда приезжал Гэвин, Корнелл отдавал ему оплаченные счета, чтобы те отправили по почте. Корнелл больше никуда не ездил. При всех своих миллионах он купил машину подержанной; и хотя ей было двенадцать лет, одометр показывал всего 47 566 миль. По словам Корнелла, меньше двух тысяч из них он наездил сам — ездил в Боррего-Спрингс и обратно, пока строил свой бункер конца света, за покупками в Center Market и Desert Pantry. Он не любил водить. Ему казалось глубоко противоестественным, с какой скоростью автомобиль способен перемещаться.

Во время ежемесячных визитов Гэвин присматривал за Honda, поддерживал её в исправном состоянии — на случай, если однажды его кузен решит, что общество всё-таки не рухнет. А после того как они с Джесси приютили Трэвиса, у него появилась ещё одна причина заботиться о седане: чтобы при необходимости можно было воспользоваться им.

Когда он вывел Honda из гаража и поставил рядом с домом, его наконец накрыло полным осознанием того, что произошло. Ему нужно было посидеть во дворе на пне индийского лавра, срубленного давным-давно, в тени королевских пальм, посаженных позже. Если их спокойная, устроенная жизнь не ушла навсегда, то ушла по меньшей мере на весь срок крестового похода Джейн — а может, и дольше. Если она проиграет, их жизнь станет не просто менее комфортной: день за днём она начнёт распускаться в атмосфере напряжения — и даже ужаса.

И, конечно, если Джейн проиграет, то не только он и Джесси — но большая часть страны, а со временем и большая часть мира — провалится в тьму без выхода. Ещё три месяца назад он не счёл бы убедительной мысль о будущем, в котором элита с беспрецедентной властью правит перепуганным населением: одни порабощены наноимплантами, другие запуганы до повиновения миллионами тех, кого таким образом запрограммировали. Эти миллионы могли бы за считанные минуты превратиться из дружелюбных соседей в безжалостных убийц, которые станут вырезать всех, кого обозначат как мятежников, — включая собственных родителей и даже собственных детей. Теперь ему было трудно поверить, что такое будущее не случится. На его фоне армия ходячих мертвецов выглядела бы жалкой силой.

Он и Джесси верили достаточно сильно в необходимость защищать свободу, чтобы отдать борьбе годы жизни — а Джесси и ноги. Они были благодарны друг другу за жизнь после войны. И теперь, когда это грозило перевернуться, вынести такое казалось почти невозможным. Не то чтобы они не выдержали бы. Они умели выдерживать; беда была мерилом, которым они доказывали себе собственную ценность.

Он знал, что сказала бы Джесси, потому что она уже говорила это раньше: Никто не обещал мне, что жизнь будет вечеринкой; пока ты со мной, чтобы смеяться и надеяться, меня ничто не сломит.

Он чувствовал то же самое.

И всё же, поднявшись с пня, он, оглядывая день, повернулся вокруг себя — и понял: всё, что казалось таким прочным и вечным, на самом деле хрупко. Выцветшая, словно джинса, синева пустынного неба, королевские пальмы с их перистыми свисающими листьями, бескрайняя ровность пустыни, которая скоро зацветёт до самых дальних гор: всё это может выглядеть будничным, но в сущности — поразительно, если остановиться и подумать; бесценно; каждое место в мире — фантастический сон, которому придали вещество. Но от него можно проснуться, когда просыпаешься в смерть — или, как теперь, в жизнь рабства, навязанного наноимплантом.

Он загнал Land Rover в гараж и закрыл большие подъёмные ворота. Через день-другой он соберёт простую окрасочную камеру — из нескольких досок и большого количества полиэтиленовой плёнки — и покрасит Rover в синий цвет.

А сейчас он вернулся в дом — брить голову.