Никто не может узнать, что сказал бы Гёте о, пожалуй, самом известном фресковом цикле Помпей, ведь фриз, давший название вилле Мистерий, расположенной на дороге в Геркуланум, был обнаружен только в 1909 г. Согласно общепринятой интерпретации, на нем изображен мистериальный обряд, при этом термины «мистерия», «мистический» и т. д. здесь следует понимать не в современном смысле. Мист (mystes) в греческом языке — тот, кто был посвящен в культ, «закрытый» (от myein — «закрывать», например, глаза или рот) для посторонних, и узнал его тайну (mysterium).

Здесь уже обозначена главная проблема изучения античных мистериальных культов: поскольку обряды и молитвы должны были сохраняться в тайне, даже для современников в древности было загадкой, что там на самом деле происходило. Сегодня, спустя два тысячелетия, это практически невозможно выяснить. Дело осложняется еще и тем, что часть немногочисленных письменных источников, касающихся этого предмета, восходит к христианским авторам поздней Античности. Они, конечно, не могли получать сведения из первых рук и, кроме того, отнюдь не были беспристрастны: их главный интерес заключался в том, чтобы принизить и высмеять «языческие» верования.

При этом с античной точки зрения само христианство было мистериальным культом. Отголоски этого можно найти и сегодня, когда, например, в католической литургии священник после таинства пресуществления хлеба и вина произносит: «Таинство веры», по-латыни: mysterium fidei.

Общей чертой античных мистериальных культов было посвящение или инициация, которая в христианстве совершается через обряд крещения. Участие в мистериальном культе и посвящение в его таинства требует акта воли: человек признает — или с христианской точки зрения «обращается» к правилам и догмам общины. Когда позднее в христианстве начали крестить новорожденных, это, конечно, полностью перевернуло идею акта воли; отсюда желание восполнить его через первое причастие, конфирмацию, повторное крещение и т. д.

Инициация связана с обещанием спасения: тот, кто соблюдает законы и заповеди и следует предписанным ритуалам, может надеяться на спасение. Обещание спасения в античных мистериальных культах касается также жизни после смерти, но не только. Скорее, с инициацией начинается «новая жизнь», которая предвосхищает спасение и дарует благополучие уже в этом мире, по крайней мере частично. Транс и мистическое единение — unio mystica в христианском богословии, переживаемые в причастии, — предвосхищают здесь и сейчас трансцендентное спасение смертного существа.

Идея «новой жизни» объясняет, почему каждая инициация связана с символической смертью: посвящаемый «умирает», оставляя прежнюю жизнь, чтобы «родиться заново» уже в качестве посвященного. Древнегреческий писатель Плутарх (I–II вв. н. э.) сравнивал так называемые Великие Элевсинские мистерии, совершавшиеся недалеко от Афин, в честь богини плодородия Деметры с опытом околосмертных переживаний, который он, очевидно, знал из достоверных рассказов. А Апулей из Мадавры (II в. н. э.) пишет в своем романе «Золотой осел» о мистериях египетской богини Исиды (у которой, кстати, в Помпеях тоже был храм и процветающая религиозная община), что посвящение установлено «в уподоблении добровольной смерти и примерного спасения», дарованного богиней^{17}[21].

Идея «новой жизни» также важная часть христианского учения о спасении — и отнюдь не только благодаря ее последующему развитию. Иисус отмечает этот аспект в различных местах Нового Завета, в том числе в одном из, на мой взгляд, самых впечатляющих библейских стихов, который приводится дважды (от Матфея 16:25 и от Луки 9:24): «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее».