Ненавижу больницы… эти запахи боли, спирта, хлорки и слёз, облезлые стены и потрескавшиеся кресла в коридорах, гулкие бетонные полы. Казенный дом, полный чужих трагедий.

Казалось, я только что оттуда, и вот снова. Будет ли когда-то конец этим больницам? И каким он будет для меня?

Бледная Вера лежит на кушетке в приемном покое. Глаза закрыты, левая рука в районе запястья перевязана толстым бинтом, на голове – упаковка сухого льда.

Я врываюсь в приемный покой, как ураган, вижу ее, и сердце делает болезненный кульбит. Внутри будто что-то надламывается хрупкой ненадежной веткой. Мне хочется, чтобы все это было лишь сном.

Я не хочу видеть, как страдают мои дети… лучше бы я сама тысячу, миллион раз страдала за них…

Елисей не отстает, но эмоций на его лице не видно. Он собран, как всегда, отключив в себе все переживания. Мне бы так.

– Что случилось? – смотрит серьезно на дочерей.

Люба и Надя сжались рядом с сестрой. Одна держит лед на голове Веры, другая гладит ее по плечу.

– Она упала в ванной, – докладывает младшая, глядя на Надю.

Средняя кивает.

– Мы нашли ее, когда она уже была без сознания. Очнулась на минуту, сказала, что поскользнулась и упала, а потом опять… может, сотрясение?

– А рука почему забинтована? – хмурится Елисей, сжимая челюсти.

Никогда не видела его таким холодным и собранным. Как будто превратился в цельный кусок льда, не пропускающий наружу ни единой эмоции.

– Поранилась, наверное. Там ножницы маникюрные на полу валялись, а у нее царапины были.

Судорожно сглатываю, стараясь дышать глубже. Девочкам сейчас не нужны мои истерики и слезы, им нужна собранная, уверенная и спокойная мать. И я стараюсь соответствовать Елисею.

Присаживаюсь на корточки перед дочерью, мое лицо на уровне ее лица, кладу ладонь на прохладную щёку.

– Вера? – шепчу, но та бледная и еле дышит.

– Она спит, ей вкололи что-то, – сообщает Надя.

Тяжко вздыхаю, стараясь унять ноющую боль в висках. Надо бы прикупить обезболивающего. Больницы в последнее время – моя новая реальность, и эта тенденция выжигает всё тепло, накопленное в душе годами.

Глажу дочь по голове, когда из кабинета напротив появляется уставшая медсестра и нас приглашают зайти.

Елисей бережно перекладывает дочь на стоящую поблизости каталку, я распахиваю дверь в кабинет врача, и мужчина вкатывает Веру на приём.

Седовласый равнодушный доктор читает какую-то бумагу, сидя за облупленным столом, затем поднимает взгляд и подходит к дочери.

– Полицию вызывали? – проверяет ее пульс, зрачки, слушает сердце.

– Зачем? – удивляюсь, наблюдая за его действиями.

– Ну, вам лучше знать. Тут похоже на попытку суицида.

Пытаюсь сглотнуть, но никак не выходит. Девчонки молчат, замерев у дверей.

– С чего вы взяли? – цедит Елисей.

Доктор – коренастый мужчина в возрасте и в толстых очках кивает на повязку на руке дочери.

– А сами не видите? Что ж, раз спрашиваете, то все понятно… Придется понаблюдать, ну и с психологом побеседовать. Оставляем в клинике?

Киваю.

– Конечно, можно мне остаться с ней?

Врач качает головой.

– Исключено, девочка совершеннолетняя.

Смотрю на Елисея.

– Мы можем забрать ее и отвезти в хорошую клинику, – бросает он, отвечая мне твердым взглядом, – там можно будет остаться.

– Тогда пишите отказ от госпитализации, – равнодушно отзывается врач, усаживаясь обратно за свой стол к стопкам бумаг.

Про нас он уже забыл.

Елисей выходит из кабинета, звоня по телефону, я подписываю бланк отказа, и мы идем в коридор. Толкаю каталку с Верой перед собой, едва не плача.

Виски ноют, дочь еле дышит, и пускай говорят, что спит, но сердце мое не на месте. Как будто это я лежу на этой чертовой облупленной дерматиновой каталке со льдом на голове…

Ну ничего, ничего. Всё наладится. У всех в жизни бывает черная полоса. Но она закончится, все обязательно будет хорошо. После родов я тоже думала, что не вывезу – гормоны, болезни детей, упадок сил и плохие мысли… Но ведь вывезла. Вывезу и сейчас.

Я нужна своим детям, пусть они и пытаются показать, что это не так.

Я знаю лучше.

Следующие полчаса пролетают, как одно мгновение: Машина, голова дочери на моих коленях, мелькающие вдоль дороги фонари. Я пытаюсь сдерживать слезы, уговаривая себя, что поплачу потом, когда никто не увидит.

Вера открывает глаза за пять минут до точки назначения. Смотрит на меня и будто не верит в то, что видит.

– Прости, мам, что так вышло. Мне стыдно, правда. Очень стыдно, – шепчет срывающимся голосом.

– Не говори ничего, отдыхай, я с тобой, не нужно тревожиться ни о чем, – говорю размеренно, как будто пою колыбельную.

Дочь послушно закрывает глаза.

Приезжаем. Клиника и правда выглядит внушительно – огромный комплекс ультрасовременных зданий с ухоженной территорией и внушительным забором. Нас уже встречают. Вежливые санитары в бирюзовой униформе грузят Веру на каталку и торопливо везут в сторону приемного покоя.

Еще через двадцать минут мы в индивидуальной палате с приятными персиковыми стенами. Дочь еще не проснулась, и мы ждем дежурного врача.

Елисей кивает девчонкам на выход, те поднимаются и шагают из палаты вслед за ним. Вера снова спит, укрытая персиковой простыней. Иду за остальными. В коридоре мой бывший муж смотрит на дочерей нехорошим взглядом.

– Ну а теперь говорите правду, – приказывает негромко. – Что случилось на самом деле?

Девчонки совсем по-детски отводят глаза. А ведь я знаю их, как облупленных. И правда, что-то недоговаривают. Елисей прав в том, что решил на них надавить. Давно пора… не окажись я такой мягкой, давно бы выудила у них всю правду.

– Ну? – рычит мужчина, сверля их темным взглядом.

Для них у него никогда не было подобной тактики воспитания. Но сейчас случай из ряда вон. Не до реверансов.

– Сикорский вроде как склонял Веру к отношениям, – шепчет Любаша, глядя себе под ноги, – а она отказала… и поэтому он обещал устроить ей проблемы. И устроил. Она ни разу еще ничего не сдала. Даже денег ему предлагала. Он назвал сумму в три миллиона… вот.

Внутри меня все переворачивается. Неужели врач был прав? Неужели моя дочь пыталась решить проблему таким вот отвратительным ужасным способом…

Елисей медленно дышит, не моргая, глядя на дочерей.

– С этим я разберусь, – выдыхает мрачно, – но почему раньше-то молчали?

– Мы не маленькие, – хмурится Надя, сложив руки на груди, – что нам, по каждой проблеме к тебе бежать? Именно так ты нам сказал в прошлый раз, пап.

Мужчина поджимает губы.

– Езжайте домой… позже поговорим.

Их не нужно просить дважды. Девчонки едва не бегут на выход.

Мужчина поворачивается ко мне.

– А почему ты молчала? – его глаза темнеют не от того, что солнце зашло за облако, а от бушующих внутри эмоций.

И теперь он их сдерживать не намерен.

– Ты о чем? – смотрю на него недоуменно.

– Почему ты молчала о том, как тебе с ними тяжело, Аля? Думаешь, я бы тебе не помог? Неужели проще было мучиться одной, чем засунуть подальше свою идиотскую гордость?? Кому он нужен теперь, твой непримиримый характер, кому ты сделала лучше, скажи??