Искандер!

Временами я ругаю себя.

«Галия, – думаю я, – ты никак не можешь избавиться от предрассудков. Они давят на тебя. Все твои тревоги о семье, боязнь насмешек – всё это плоды невытравленных пережитков прошлого в тебе. Ты должна быть сильной. Ты должна быть выше этого».

Легко сказать – будь сильной!

Вместо того чтобы писать «Письма врача» или вести деловые записки амбулатории, я пишу тебе письма…

Мой день проходит в работе. За работой я забываюсь. При виде нашей амбулатории, чистой, убранной, где больные, ожидая, сидят и читают газеты и журналы, меня охватывает радость.

Я завела тетрадь, в которую вношу наиболее интересные случаи из практики. В дни отдыха хожу с детьми к Мафтухе-апа. Она работает председателем колхоза. Мы с ней за чашкой чая говорим о нашей Татарии, о колхозе, о международных событиях, читаем книги.

Мафтуха-апа с огромным вниманием слушает моё чтение или читает сама.

Она интересуется всем, чего ещё не знает.

На чашку чая, поболтать о том о сём заходят к ней соседи. Особенно любим мы перечитывать одну книгу. В ней – письма людей, погибших за революцию. Однажды я прочла собравшимся письмо девушки, убитой белыми в Одессе в 1920 году. Вот оно:

Дорогие товарищи!

Я честно прошла свою маленькую жизнь, честно и умираю. Через восемь дней мне исполнится двадцать два года. А сегодня меня расстреляют. Это меня не страшит. Жаль одного – мало поработала для революции. Не хочется умирать. Только сейчас я начала чувствовать себя настоящей революционеркой, сознательным партийным работником. Хочется работать. Как держала себя при аресте и на суде – расскажут товарищи. Говорят, что была молодцом.

Крепко целую милую маму. Мамочка, дорогая, не плачь, что моя жизнь окончилась в тюрьме, под пулями бандитов… Будь большевиком!

Все мы, осуждённые на смерть, чувствуем себя бодро. Сегодня в последний раз читали газету. Наши приближаются к Перекопу. Скоро, скоро свободно вздохнёт родная Украина. Начнётся горячая работа, придут радостные дни, восторжествует свободный труд, расцветёт родина моя. Жаль, что не будет тогда меня.

Прощайте, будьте счастливы.

Когда я прочла это письмо, шестидесятилетняя Минниса-эби – бабушка – заплакала.

– Кто это пишет? – спросила она, утирая слёзы, растекавшиеся по её морщинистому лицу.

– Была такая девушка – Любарская. А почему ты спрашиваешь, эби?

– А вот почему. Ты хорошенько посмотри, милая. Не моя ли дочка, Марьям, пишет. Ей тоже двадцать два года. Да и про Украину тут поминается. Она в то время тоже на Украине была, к отцу своему в Донбасс ездила, о муже я тогда весточку получила. Наши-то куда приближаются?

– К Перекопу.

– Вот-вот. Муж-то как раз там и погиб. А о дочке до сих пор ничего не знаю. Письмо-то, может, она писала. А? «Мамочка», говорит, «дорогая…»

Я объяснила, как могла. Мы утешили старуху. Долго ещё не расходился народ.

– Книгу эту с письмами я передам в избу-читальню, – сказала Мафтуха-апа, когда я уже стала собираться домой.

Умница эта Мафтуха. В другой раз, например, повела она меня к Миннисе-эби. «Приведи, говорит, ко мне докторшу. Там сегодня гости собрались. Ну и мы с тобой придём. Глядишь, ты между разговорами о чём-нибудь полезном расскажешь».

Об этом я и сама думала. Однажды даже предложила Мафтухе-апа, что хорошо бы в доме у одной из колхозниц провести беседу, подобно тем, которые в городе проводят на квартирах знатных людей.

Мы вошли в избу. Минниса-эби готовила стол. Одна из женщин, пришедших в гости, помогала старухе.

В избе было чисто, полы старательно вымыты, на окнах цветы, занавески, на стене портрет Ленина.

Вскоре собрались все. Народу пришло много. Человек, наверное, двадцать. После моей беседы Минниса-эби вспомнила былые годы, рассказала, как она горевала и бедствовала в старое время. Рассказала о муже, о детях, из которых остался в живых только один Марданша – колхозный тракторист.

Желая рассеять грусть, навеянную рассказом хозяйки, сын взялся за гармонь. Кто-то затянул песню. Остальные поддержали. Я ни разу не пела с тех пор, как приехала в район. Теперь смешно подумать, а, сознаюсь, боялась, что станут говорить: мол, доктор не доктор, а девчонка. Ну, а тут запела. И сразу почувствовала себя ещё лучше. Потом заиграли плясовую. Затопали каблучки, поплыли плясуны, легко поводя плечами. Снаружи, через окно, в избу заглядывали любопытные.

Наплясались, стали отдыхать.

Мафтуха-апа, воспользовавшись тишиной, спросила:

– Камэр-апа! У тебя была дочь Фатыма, где она сейчас?

– А разве не знаешь? В Буинском районе, агрономом работает.

– А ты почему молчишь? Ведь и у тебя есть дочь – Шамсинур. Где она?

– В Казани, инженер.

– А твоя, Халиса, где?

– В Москве учится, судьёй будет.

– А ты что призадумался, Зиганша-абый? Чем стоять там, на улице, вошёл бы сюда. Авось не съедим. Или тебе нечем похвастаться?

Зиганша-абый ответил не сразу. Сначала чуть заметно улыбнулся в усы, потом тихонько кашлянул, точно хотел сказать: «Спасибо, Мафтуха, что меня не позабыла». После этого, не торопясь, с достоинством сказал:

– Да, уж есть чем похвалиться Зиганше-абый. Моя Майшикар на весь Союз прославленная трактористка! Вот как!

– Правильно! – закивала головой Мафтуха. – Верно говоришь. Поняли вы теперь, какие из нашей деревни люди выходят: агрономы, врачи, инженеры, судьи, трактористы… Но такое может быть только у нас, в Советском Союзе. А ведь есть на свете другие страны. Там люди, и рабочие, и крестьяне, совсем иначе живут. Ну-ка, доктор, расскажи нам, ты куда больше знаешь.

Искандер! Какой уж из меня оратор. Но тут оратором и не надо было быть. Услышав слова Мафтухи-апа, я увидела десятки внимательных лиц, ожидавших моего рассказа.

Дело в том, что незадолго до того я показала Мафтухе-апа вырезку из газеты. Текст взят из книги иностранного писателя, путешествовавшего по Японии. Это документ, трагический документ, свидетельствующий о великой социальной несправедливости:

Договор

Настоящий договор заключён между содержателем публичного дома….. и поступающей к нему….. в том, что последняя, в силу своего затруднительного материального положения, с согласия родителей или опекунов, заменяющих их, становится проституткой. На основании чего содержатель публичного дома….. выдаёт….. ссуду в размере….. иен, которую….. обязана погасить в….. срок из своих доходов, получаемых от занятия проституцией…

Вот это я им прочла. Ахнули гости, узнав, что это своеобразный «типовой договор». Тогда я им рассказала, что в одном только районе Аумари заключено семь тысяч таких договоров, что, судя по данным самой буржуазной прессы, в Японии на сегодня имеется 50 353 проститутки, прошедших официальную регистрацию.

«Твоя обязанность быть женою. Ты не должна учиться и служить. Твоё место на кухне, в церкви и кровати…» Так говорят фашисты.

Искандер! У меня хранится много интересных документов. Я их собираю в отдельную папку. Там вырезки из газет и журналов. Выписки из книг. Там документы о несчастнейших женщинах буржуазного общества.

Но у меня собраны материалы и о величайших женщинах, чьи имена нам всем хорошо известны. Тут биографии Надежды Константиновны Крупской, Клары Цеткин и других женщин, отдавших свою жизнь народу. В этой папке хранятся документы о женщинах-учёных, лётчицах, парашютистках, инженерах, писательницах.

Триста страниц моей коллекции полны былью, о которой со временем сложат прекрасные песни. Я часто заглядываю в эти страницы. Это моя слабость. Не удивляйся ей. Ведь собирают же люди камушки, монеты, почтовые марки. Я собираю документы о мужестве советских женщин.

Вот обо всём этом я рассказала на вечере у Миннисы-эби. Я не старалась говорить красиво. Факты говорили сами за себя. Всё вышло просто и как-то само собой. Меня поняли. На глазах у многих я видела слёзы.

Хорошо, когда у человека есть путь, по которому он может идти. Я, бедная татарская девушка, пробилась из самых низов к знанию. Я отвоевала своё место в жизни, слышишь, Искандер? Отвоевала сама. Но что было бы со мной, с миллионами других, подобных мне женщин, если бы советская власть не окрылила нас, не указала нам путь в жизни?

Я видела радость, настоящую радость в доме Миннисы-эби. Да и как было не радоваться, когда, собравшись вместе, мы увидели, поняли, сколь многого мы достигли.

Если бы ты только знал, Искандер, какое это счастье видеть радость друзей, близких! Вот тогда во мне возникло желание, чтобы об этом, о большой жизни многих счастливых наших женщин, узнала вся земля, весь мир.

Искандер!

Внезапное и необычайное событие, изменившее всю мою жизнь, прервало моё письмо к тебе. Так и осталось оно лежать неотправленное, как и первые, давно написанные письма.

Однажды, окончив приём в амбулатории, я собиралась домой. Вдруг в дверь постучали, и в мой кабинет вошла женщина, работавшая врачом в доме отдыха.

– Слышала новость? – спросила она.

– Нет.

– Ну, тогда я тебе действительно сюрприз приготовила. – Она улыбнулась и, желая обрадовать меня, сказала: – К нам в дом отдыха приехал твой муж. Мы ему сказали, что ты никуда не выезжаешь, и он сегодня зайдёт к тебе.

Я до того растерялась, что выронила из рук термометр. Он упал и разбился. Меня прямо в дрожь бросило.

«Какой муж? Кто? Вали или Искандер? С кем встречусь? Кого увижу?»

– Эх ты, голову потеряла на радостях! Ну, ну! Не буду мешать. Ухожу, ухожу. А ты встречай муженька-то. Ведь, поди, соскучилась.

И она ушла.

Я осталась одна.

«Нет, – думала я, – это не Искандер. С ним у меня покончено раз и навсегда. Да ведь и в доме отдыха его никто знать не может. Но если это он, то ничего страшного нет. Увижусь, поговорю, и волнению конец. А вот если Вали, тогда что? Что сказать? Как объяснить детям, знакомым? Вот стыд, вот позор!»

От всех этих треволнений у меня заболела голова. Я решила идти домой, а там будь что будет. Открыла дверь. Передо мной стоял Вали Сафиуллин.

– Можно? – спросил он.

– Пожалуйста.

Он вошёл. Я сразу заметила, как он изменился, возмужал, окреп. Только глаза его были прежними. Лицо Вали сияло от радости.

– Кто думал, Галия, что через много лет мы встретимся в Адрасе?! – воскликнул он.

– Да… – сказала я, не зная, что ответить.

– Ну, как поживаете? Не забыли ли меня? – живо говорил он. – А я часто вспоминал рабфак, наши вечера, вас…

Так прошли первые минуты.

– Что ж к себе не зовёте? – пошутил Вали. – Чайком бы угостили, с семьёй познакомили…

Я стояла, не зная, что сказать, что сделать. Ведь приведи я его к себе домой, дети немедленно ринутся к нему с радостным криком: «Папа, папочка!» На стенах он увидит свои фотографии.

Но отступать было нельзя, тем более, что встреча была неожиданная и очень дружеская. Да и расставаться с ним, откровенно говоря, мне не хотелось. Я смотрела на него, и он казался мне близким, родным человеком.

Мы вышли из амбулатории, а я ещё не приняла решения. И тут только сообразила.

– Вот видите тот белый домик, – сказала я. – Это моя квартира. Вы не сердитесь, после приёма надо себя немного привести в порядок. Минут через десять-пятнадцать, если разрешите, буду вас ждать. Хорошо?

Вали сразу же согласился.

Вернувшись домой, я отослала детей в лес, за ягодами, накрыла на стол, переоделась.

Карточки решила оставить на месте.

Самовар шипел на столе. Вали вошёл, снова пожал мою руку.

– Да у вас не хуже, чем в городе, – сказал он, осматривая моё жилище.

Я не спускала с него глаз. Взгляд его упал на карточки. Он удивлённо посмотрел на них, ещё и ещё раз, но промолчал.

Разговор стал откровенным немного спустя, когда мы сидели за чаем.

– Галия! – сказал он. – В доме отдыха, к моему удивлению, мне сразу же сообщили, что здесь в Адрасе работает моя жена. Меня так уверяли в этом, что я отнёсся к этому странному сообщению осторожно и решил, прежде чем соглашаться или отрицать что-либо, узнать в чём дело. Ведь в дороге, в домах отдыха случаются всякие приключения. Встретившись, люди быстро друг с другом знакомятся, делятся секретами, дружат, хотя, быть может, впоследствии никогда больше не встретятся. Так и тут. Я решил, что была какая-то история, но что меня с кем-то путают. Не желая огорчить невинного человека, я решил пойти прямо сюда. Но когда врач дома отдыха рассказал мне о вас, описал вас, назвал Галиёй – я задрожал. – О! – сказал я. – Галия – моя жена! – Всю ночь я не спал. Я думал, что их ввели в заблуждение наши одинаковые фамилии. Я думал, я догадывался, и вот я у вас. Не скрою, Галия, мне радостно слышать, что вас называют моей женой. Я знал, что это недоразумение. Однако я прихожу к вам и вижу себя на фотографиях вместе с вами, с детьми. Я вижу всё это и не верю своим глазам. Кто этот человек – мой двойник? Вашим мужем был актёр Искандер, но одновременно вашим мужем оказывается человек, снятый вот тут, на фотографии. Что это за история? Я положительно отказываюсь что-либо понять.

Вали умолк. Он сказал всё это без тени раздражения или недовольства. Он был просто удивлён.

А я? Думаю, что ты легко представишь себе моё состояние.

– С Искандером мы разошлись давно, – сказала я. – С тех пор я живу одна и ни за кого замуж не выходила. Впрочем, это не совсем верно, ибо человек, изображённый на этих фотографиях, считается моим мужем. Больше того – мои дети зовут его своим отцом.

– Но кто же это?

– Вы.

Сафиуллин посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

– Я?

– Да, вы. Вашу карточку я нашла среди старых бумаг, сохранившихся ещё с рабфаковских времён…

– Значит, в доме отдыха не ошибаются, когда говорят, что вы – моя жена? – не совсем по-обычному рассмеялся Вали.

– Выходит, что так.

– Но я не понимаю. Зачем вам вся эта история понадобилась?

Я на мгновение задумалась. И затем уже совершенно твёрдо сказала:

– Если вас это беспокоит или смущает, я сейчас же уберу все фотографии, пойду в дом отдыха и заявлю, что они ошиблись, что вы мне не муж. Но вы тут пробудете не больше месяца, и я хочу просить вас, если можно, не превращать комедию в трагедию. Для вас это пустяки, а для меня более чем серьёзно. Я прошу вас, пусть всё будет так, как было до сих пор.

– То есть?

– То есть, когда будет идти речь о семье…

– Я не женат, – прервал меня Вали. – У меня нет семьи.

– Я хотела сказать, когда будет идти речь обо мне и о моих детях, – ответила я и вдруг почувствовала, что мне приятно было услышать от него, что он не женат.

– И что же я должен делать? – спросил Вали, снова тепло улыбнувшись.

– Говорить, что я, Галия, ваша жена.

– Но в чем же всё-таки дело? Убейте, не пойму.

– Мне очень жаль, Вали, – сказала я, – но мне слишком тяжело прямо ответить вам на этот вопрос. Единственное, что я вам хочу сказать, это – оставьте всякие опасения. Хотя я, как это думают некоторые мужчины, и «обременена» двумя детьми, но всё ж не собираюсь вешаться всем на шею. Я только прошу вас, позвольте мне вам ничего не говорить и этот месяц называть вас своим мужем. Я не буду навязчива, Вали. Иначе один из нас должен будет немедленно оставить Адрас.

– Перестаньте, – сказал Вали. – Никому не надо уезжать. Я согласен. Но вы меня понимаете, конечно, каким образом я стал вашим мужем? Выходит так, что «без меня меня женили».

– Не спрашивайте, Вали. Я же сказала, что об этом – ни слова. Идёт? Вы согласны?

– Да…

– Благодарю вас, – сказала я, пожав его руку.

Тут я рассказала ему о Кадрие и Рафаэле, просила приходить к нам запросто, как к себе домой, в свою родную семью.

Вали каждый день заходил к нам. Дети быстро к нему привыкли. Они бегали за ним, и только и слышны были их весёлые голоса: «Папа! Папочка!»

Они вместе, пока я была занята на работе, ходили в лес за ягодами и грибами. К этому времени и райздрав позаботился:

– Приближается уборка урожая. Тебе, Сафиуллина, пора в отпуск. Да и муж приехал. Самое время гулять. Потом некогда будет…

Я, конечно, согласилась.

Наши встречи стали ежедневными, долгими. Мы проводили все вечера вместе, читали, вспоминали студенческие годы. Дом мой был полон радости. Никогда и ни в чём Вали не был похож на других мужчин. Я стала бояться за себя, чувствуя, что по-настоящему начинаю любить его. Уже зарождалась тоска при мысли, что скоро всё это кончится и настанет время расставания.

В одном только Вали не сдержал своего слова. Каждый раз, при каждой встрече, он осторожно переводил разговор на меня и всё просил рассказать ему, почему всё-таки именно он стал моим «мужем».

– Потом, потом расскажу! – уклонялась я от ответа.

…Я пообещала ему рассказать обо всём в день отъезда. И вот настал этот день. Завтра Вали уезжает. Как же объяснить, как же рассказать ему всё?

И неужели, неужели он уедет? Неужели – разлука?..

Я смотрю на него. Я уверена, что он по-прежнему любит меня. А быть может, это только моё желание, которое я невольно принимаю за действительность? Нет, нет! Иначе зачем бы он был здесь, такой хороший, терпеливый, добрый.

– Галия, – полушутливо, полусерьёзно сказал он мне как-то, – Галия, а что, если нам по-настоящему стать мужем и женой? Если пожениться нам… Откровенно говоря, – продолжал он, – я приехал сюда не случайно. Я приехал сюда, Галия, чтобы увидеть вас. Как-то, будучи в Казани, я узнал, что Искандер там. Я подавил в себе неприязнь к нему и сделал так, что мы встретились. От него я узнал, что вы уже больше не с ним. Мне было радостно и больно. Радостно, что вы освободились от этого человека, больно потому, что тревога наполняла меня, – сколько вам пришлось пережить, не имея рядом с собой близкого человека. А я мог бы облегчить вашу долю, мог быть возле вас… Я не могу простить себе своей робости и нерешительности, Галия! Я никогда не объяснялся в любви. Я даже не решился сразу сказать, что приехал сюда из-за вас. Я не хотел быть навязчивым, тем более, что я ничего не знал о вас. Ведь Искандер только и рассказал, что вы разошлись, что вы в Адрасе, и ничего больше. Но теперь… Я не уйду, Галия. Вы должны быть моей женой. Ведь правда?

Я промолчала.

Я чувствовала, что люблю его глубоко, несравненно сильнее, чем любила тебя. Но я боялась, что всё прошлое помешает нам. Всё, что было, – моё, тогда несерьёзное к нему отношение, мои дети, моя жизнь с тобой, – всё это будет беспокоить его, мешать нашему чувству. А я этого не хотела.

Завтра Вали уезжает. Впервые после отпуска я вышла на работу. В голову ничего не идёт. Всё валится из рук. Все мои мысли о нём. Завтра он уедет. Нет!.. Нет! Не уедет!..

Мне не хочется писать тебе. Хочется бросить это письмо и начать другое другими словами:

«Вали, я люблю тебя, мы с тобой навсегда останемся мужем и женой, не только на словах, в моей выдумке, в моей тайне…»

Искандер! Рядом, в соседней комнате сидит Вали. Письмо моё не пишется. Руки мои дрожат.

– Завтра я должен уехать, Галия, – сказал мне сейчас Вали. – Но я не хочу уезжать. Я могу продлить путёвку ещё на месяц. Но я хочу остаться тут навсегда. Я хочу знать… Я люблю вас, Галия. От вас, только от вас зависит всё. Решайте…

– Дайте мне подумать, Вали, – сказала я и вышла сюда.

Вот я одна. Последние минуты одна. Кончается моё письмо.

Мне нечего больше сказать тебе, Искандер. Теперь я знаю, Искандер, эти письма никогда не дойдут до тебя.

В соседней комнате сидит Вали. Сейчас я пойду к нему, отдам ему всё, что писала тебе… Мои неотосланные письма. Пусть прочтёт и судит сам. Сейчас я выйду к нему и отдам эти письма, горе своё, думы свои, себя самоё…

Прощай, Искандер! Последняя тень твоя, горькая и обидная, уходит из моего сердца.

Вали сидит в соседней комнате и ждёт. Сейчас я пойду к нему и скажу о том, как люблю его, как дорог он мне. Скажу, что нет для меня счастья без него, нет сил расстаться с ним, нет радости большей, чем принадлежать ему…

Ты ждёшь меня, Вали! Ещё немного, и конец. Последняя страничка письма, последняя капля горечи, последняя минута одиночества. Я пью её, медленно прощаясь с прошлым, ещё стоящим перед глазами. Но будущее уже стучится в дверь моего дома. Я слышу его удары, я слышу его приближающиеся шаги. И я встаю, я радуюсь, я иду ему навстречу. Я иду к тебе, Вали. Я люблю тебя!..