Искандер!

Первое письмо так и лежит неотосланным. Мне хотелось в нём объяснить тебе всё, что меня волновало, волнует и теперь, о чём я не могу не думать. Хочется высказать всё… А получается длинно, бестолково, и, главное, то, что хотелось сказать, остаётся невысказанным. Молчать же нет сил. Твоё письмо растревожило меня, и хочется говорить, говорить, нет, больше – кричать.

Не знаю, пошлю ли я это второе письмо. Я начинаю думать, что пишу это больше для себя, чем для тебя. Пытаюсь восстановить прошедшее, не просто вспомнить, а как следует отдать себе отчёт в том, что сделано и как поступать дальше.

– Я люблю тебя! – сказал ты тогда, во вторую нашу встречу. – Я хочу начать жить по-новому. Не скрою, я знал много женщин. Но вся эта жизнь, наполненная мимолётными увлечениями, мне надоела. Я хочу любить только одну. Хочу любить тебя, именно тебя. Пойми, родная, это не слова. Я зову тебя, Галия! Слышишь, зову. Решай же!..

«Чтобы любить хорошо, надо любить много», – сказал Анатоль Франс. Ты человек сцены, подумай, не был ли ты актёром и в любви? Не любил ли ты столь много, что потом утерял способность искренне любить? Иначе как понять твою фразу: «Все мои прошлые увлечения были для того, чтобы я мог теперь крепче любить тебя. Твоя большая любовь уничтожит всё старое во мне!..»

Я поверила тебе. Да и как могла не верить я, юная, мечтательная? Как могла я не верить, когда твои слова были полны страсти, когда они вскружили мне голову, когда так хотелось верить? К тому же я читала, я знала из книг, что прошедшее, даже глубокое чувство, многими мужчинами забывается бесследно. От пережитого остаётся лишь воспоминание, не приносящее ни боли, ни печали. Люди, подобные тебе, за несколько лет способны забыть имена дорогих для них в прошлом женщин. Такие донжуаны, как ты, сегодня на коленях клянутся, что готовы умереть за «неё», что любовь свою унесут в могилу, чтобы завтра волочиться за другой.

Перед знакомыми они хвастаются «победами» – не именами, нет! – имена уже забыты, они перечисляют другие признаки, например, национальные: русская, полька, еврейка, белоруска, украинка, татарка и пр.

Я любила тебя. Ты мне казался совсем иным, не тем, каким ты был на самом деле. К тому же ты прикрывался личиной любящего человека.

Мы стали встречаться снова, встречаться чаще, часто. Каждая встреча была для меня желанной.

Когда я оставалась одна и думала о тебе, то иной раз меня пугала мысль о том, что наши встречи будут в ущерб моему будущему, моим занятиям. Но любовь воодушевляет. После встреч с тобой я испытывала прилив сил, я училась с вдохновением, самое трудное в работе преодолевала с лёгкостью.

Да! Любовь сильна. Она несёт с собой человеку победу и, если народ любит, несёт победу и народу, стране.

Незаметно прошла зима. Вот и весна. Весна цветов, весна чувств. В садах, прорываясь сквозь листву деревьев, возникла музыка. Зацвела сирень, запели соловьи.

Улицы стали иными, по-весеннему шумливыми. Вечерами, когда светила луна и звёзды мерцали в вышине, учащённо бились сердца, и губы на множестве языков шептали: «Люблю».

Никогда не забыть мне этой весны. Тогда я окончила рабфак и соединила свою жизнь с твоей.

А помнишь наводнение? Волга разлилась необъятным морем. Вода затопила набережные, улицы. О, это было необычайно красиво!

Смешно устроена жизнь. Стихия, от которой мы не могли оторвать восторженных взоров, была бедствием.

По улице, как по реке, плыли на лодках люди. Мальчишки ходили по крышам домов.

И в эти дни я, как всегда, спешила к тебе. Лодки не было. Но это не могло остановить меня. Босая, подобрав рукой юбку, переходя улицы вброд, я шла к тебе.

Наши встречи стали постоянными, обычными. Каждый раз меня уже ждали на столе сладости, чай. Моя застенчивость исчезла.

В один из таких вечеров ты попросил меня спеть мою любимую песенку «Гишкем»[2]. Полная любви, я спела её с искренним чувством. После этого ты стал называть меня Гишкем.

В эти вечера мы много читали, разучивали твои роли, катались на лодке. Когда ты бывал занят в театре, я оставалась дома одна, читала книги и ждала тебя.

Любовь обогатила меня. Ты и твои друзья казались мне людьми необычайно умными, знающими. Чтобы быть равной вам, я упорно работала над собой: много читала, старалась узнать как можно больше нового. А ведь сколько необычайно интересного окружает нас.

Особенно любила я читать биографии великих людей, воспоминания о них. И по сей день читаю я эти книги с увлечением. Они многому могут научить нас: как жить, как в борьбе достигать поставленной цели, как свою жизнь прожить достойно и с пользой.

Кругом было столько нового, захватывающего и интересного. Всё хотелось узнать, пережить. Но на многое не хватало ни сил, ни дня. Заботы по дому, мелочи отнимали немало времени. Это болезненно ощущают те современные женщины, которые стремятся к культуре, к труду.

Не думай, пожалуйста, что я говорю о женщинах с папироской в руке. Они лишь внешне подделываются под нашу эпоху – мужественную и деловую.

Нарочито грубые, манерные, они ломают в себе всё то, что свойственно женщине. Внешне они настолько перестали быть женщинами, что им остаётся только отрастить бороду и усы. Когда, стуча по плоской груди, они говорят: «Мы не мещанки, мы новые, современные женщины!» – они лгут.

Я знаю многих русских, грузинских, украинских, еврейских, татарских и других национальностей женщин, работающих не хуже мужчин. И в то же время они не перестают быть женщинами, обаятельными женщинами. Совсем недавно они носили ещё чадру, паранджу, чачван. Теперь они талантливые врачи, инженеры, лётчицы, профессора, агрономы, колхозницы, работницы и – женщины.

Я не боюсь признаться, что хотела быть не только передовой советской женщиной, но и просто… красивой.

Когда ты возвращался из театра, я встречала тебя, тщательно прихорошившись у зеркала, хотя и провела весь вечер за книгой. Мне хотелось нравиться тебе.

Ты был внимателен. Иной раз ты так спешил ко мне, что даже не успевал снять грим.

– Гишкем! – говорил ты. – Сегодня я играл, как ты советовала, думая о любви к тебе. Ты дала мне радость, я вложил её в свои слова, согрел ею роль. Говорят, я играл особенно хорошо. Друзья и знакомые пожимали мне руки, зал неистовствовал. Мне аплодировали, кричали. А я, – смеясь говорил ты, – спешил к тебе!

Иногда и я ходила в театр. Твои удачи радовали меня. Когда ты не имел успеха, мне было обидно.

Но ты, Искандер, был актёром не только на сцене. И в жизни ты играл. И, пожалуй, в жизни у тебя ролей было больше, чем в театре.

Раз уж я начала – попытаюсь написать всё.

Окончив рабфак, я переехала к тебе. Небогато было моё студенческое приданое: бельё, одежда, книги.

Осенью я поступила на медицинский факультет.

До осени наша жизнь шла хорошо, дружно.

А осенью среди зелёной листвы нашей любви уже были заметны жёлтые листья.

С чего всё это началось? Прежде всего, ты не хотел, чтобы я училась дальше.

– Если не хочешь быть актрисой, – говорил ты, – тогда будь хозяйкой. Довольно учиться. Того, что ты знаешь, вполне достаточно.

В этом первом столкновении в твоих словах послышался мне голос наших предков.

Я готова была сделать для тебя многое. Но принести в жертву твоему капризу своё будущее я не могла.

Я знала цену свободы и цену желаний. Несмотря на твои угрозы, я поступила на медицинский факультет. Сцена меня не влекла. Я не чувствовала себя предназначенной для неё. Не находила в себе особых дарований. Я напевала песни – для дома это было хорошо, но избрать театр своей профессией у меня не было оснований. С этого столкновения и началась наша размолвка.

С начала учебного года мы, хотя и жили вместе, в одной комнате, но встречались только по ночам. Ты оставался в постели, когда я уходила в университет. Вечерами, устав после напряжённого дня, я засыпала, не дождавшись тебя, потому что теперь ты приходил из театра не в двенадцать, как раньше, а в два-три часа ночи.

О наших отношениях, принявших такой оборот, я думала очень много.

Меня пугала твоя мрачность. Я чувствовала, что с каждым днём всё больше и больше колеблются устои нашей семьи. Нужно было что-то сделать.

Я решила вести «Дневник семьи», куда заносила всё хорошее и дурное, все мелочи нашей совместной жизни. Этим надеялась я искоренить зло – прочтёшь, и всё станет ясным. Дневник этот и сейчас хранится у меня. Я открываю его первую страницу:

Искандер!

И в наше время семья – необходимая общественная ячейка. Надо отрешиться от несоветского понимания вопросов быта, надо построить крепкую советскую семью. За нездоровую семью мы ответим не только перед собой, но и перед детьми, будущим поколением.

Подумай, милый, над этим. Если в семье разлад, это отражается на работе. Пусть эта тетрадь будет зеркалом нашей совместной жизни. В ней ты увидишь отражение того, что нужно изжить и чему надо следовать.

Возможно, что это романтика. Пусть! По-моему, подлинная любовь без романтики невозможна, а раз это так, значит, нет и семьи без неё.

Искандер!

В эту тетрадь я буду записывать все свои думы. Читай их внимательно.

Пиши сам, о чём думаешь. Иной раз с помощью пера выскажешь больше, чем в словах…

Так начинался «Дневник семьи». Но ты только однажды заглянул в него.

В те годы слово «мещанство» было модным. Танцы, духи, цветы, галстук, хорошее платье… Всё это «принято» было считать «мещанством». Следуя моде, ты мой дневник тоже счёл «мещанством». Ты так и написал в нём:

Галия!

Мне не нравится твоя затея. Этот дневник – полнейшее мещанство. Знай, что семья дневником не строится. Лучше уничтожь его как можно скорее. Если кто-нибудь увидит этот дневник – нас засмеют. Для создания настоящей семьи надо немного. Разгадай мой характер, люби меня, будь внимательна к моим желаниям, помогай мне в работе. Вот и всё. Этого вполне достаточно.

Жаль, что ты больше ни разу не поинтересовался дневником. Тебе я написала такой ответ:

Ошибаешься, мой глупыш! Дневник – это не мещанство. Это только твой страх: «нас засмеют». Как это смешно! Я думала, что ты – сложный, что тебя трудно понять, а на самом деле ты прост до необычайности: «разгадай мой характер… будь внимательна к моим желаниям…» Я, я, меня, моё… Почему это тебя? Не лучше ли взаимное внимание, поддержка? Ведь думать так, как ты пишешь, равносильно тому, что сказать: «Подчиняйся мне! Будь моей рабыней!» А ведь это так старо. Неужели я ошиблась в тебе?

Да, ошиблась.

Мы оба с тобой не понимали тогда подлинных наших чувств, не думали о том, могут ли они быть основой семьи. Чтобы создалась новая советская семья, необходимо было не только соответствие физическое, но и идейное. Отсутствие любого из этих условий вело к постепенному разрушению семьи. Рождались ссоры, родители оставляли детей, люди, «любившие» друг друга, становились чужими, врагами.

Так вот получилось и у нас. Мы понравились друг другу. Внешность каждого из нас была привлекательна. Мы «влюбились». Сошлись, не подумав о том, насколько наши внутренние миры соответствуют друг другу. С первых же дней у тебя стали проявляться отжившие взгляды на жизнь, на любовь, на жену. Это выражалось в твоём отношении ко мне, в мелочах.

Вскоре я забеременела. Беременность послужила причиной второго нашего крупного столкновения.

Сначала ты сделал кислое лицо. Дня два-три ты отмалчивался. Потом вдруг сразу стал ласковым, говорил, что любишь… На сцене, может быть, это и сошло бы, но в жизни получилось фальшиво. Я поняла, чего ты хочешь. Ты хотел, чтобы я сделала аборт. Но уговоры не помогли. Тогда ты переменил тон.

– Мы ещё молоды, – говорил ты, – тебе нужно учиться, закончить университет. Я артист, человек творческого труда. Ребёнок будет для нас обоих обузой, он свяжет нас по рукам и ногам. Если любишь, если хочешь жить со мною вместе – не рожай. Я не выношу детей.

Я отказалась наотрез. Никогда я не пойму, какое удовлетворение находят люди в семье, в которой отсутствует основа её – дети. Я знаю женщин, которые в погоне за личным покоем и мимолётными наслаждениями жертвуют своим здоровьем, идут на аборт, калечат себя.

В дни отдыха, когда отцы и матери со своими детьми выходят на прогулку, они, жалкие, бездетные люди, идут со своими собачками.

Они прикрываются громкими словами – цивилизация, культура.

А я хотела, мечтала родить сына, героя. О, есть ли в мире хоть один человек, который смог бы рассказать о сладких мечтах женщины, впервые почувствовавшей себя матерью!

Когда беременность стала для меня очевидной, я пыталась в мечтах угадать будущее своего ребёнка. То видела я его смелым полководцем, то известным инженером.

Иной раз я думала, что у меня будет дочь. Я восхищалась её красотой, дарованиями. Мне грезилось, что она будет художницей. Картины, созданные ею, должны были быть необыкновенными.

Я родила дочь.

С рождением дочери ты стал неузнаваем. Однажды ты всё-таки удосужился осведомиться о моём здоровье, но весь вид твой, глаза твои выражали одну мысль: «Вот беда стряслась!»

Бывают мужчины, которые с появлением ребёнка бросают свои семьи, покидают родные места и живут скрываясь. Ты никуда не уехал, ты не бросил меня. Но что толку в том, что ты остался в семье?

Появились новые заботы, понадобилась няня, квартира стала мала.

– Опять не выучил роль! – раздражённо говорил ты. – Разве это жизнь? Разве можно при таком гаме и рёве работать?

Шли недели, шли месяцы. Ты никогда не брал на руки своего ребёнка, не ласкал его. Ты ходил мрачнее тучи.

Бедная моя дочурка! Уже тогда я считала её сиротою.

– Дездемона!.. Розамунда!.. Офелия!.. – насмехался ты, когда ребёнку нужно было дать имя.

В мои раны ты щедро, пригоршнями бросал соль. С каким сарказмом ты произносил эти имена!

«Тебе ли, несчастной татарке, воспитывать Офелий!» – казалось, говорил ты каждым своим движением.

И этого я не прощу тебе никогда. Как только в нашем доме раздался первый детский крик, ты начал издеваться над тем, что я татарка.

– Татарки не умеют красиво любить, – говорил ты своим друзьям, не щадя меня. – Они не понимают тонкости подлинного чувства.

– Татарка способна только на то, чтобы родить. Чувство материнства заглушает в ней всё. Она всё своё отдаёт ребёнку, а сама остаётся пустой.

Так говорил ты тогда.

Ты негодовал и по поводу того, что я занимаюсь общественной работой.

– Чёрт знает что! – ворчал ты. – Мне надоела эта погоня за ветром. Не понимаю, зачем тебе нужно куда-то ходить, кого-то чему-то учить? Ведь тебя никто не заставляет, а ты ходишь. То и дело собрания. Неужто не нашла ничего лучшего?

И, наконец, начинал приказывать:

– Кроме университета, куда бы то ни было ходить запрещаю! Сиди дома.

Бросить общественную работу я не могла. Правда, в те годы я многого ещё не понимала, но твёрдо верила в то, что есть люди, которые живут не так, как жили мы. Я знала, что уступить тебе – это означало бы идти назад, закабалиться, погибнуть. Мне было трудно справляться со всем, с учёбой, с заботами по дому. Мелочи отнимали столько сил, времени.

Но я не бросала работы. Я хотела стать человеком развитым, знающим, полезным, способным на настоящую плодотворную работу.

Это стремление вперёд, моя целеустремлённость помогли мне впоследствии легче перенести личное горе.

Кадрия! Так назвала я свою дочь. Кадрия – бесценная, дорогая. Это имя мне казалось лучшим. В нём я хотела высказать то, что чувствовала к ребёнку, – любовь.

– Ка-дри-я! Ха-ха-ха-ха! – смеялся ты. – Подумаешь, какая бесценная!

То, что было дорого мне, было безразлично для тебя.

Для Кадрии я жертвовала своим сном. По ночам вставала я, чтобы сменить пелёнки. Ходила с дочкой по комнате среди ночи, как лунатик. Ведь я уставала за день. А ты, Искандер, если и просыпался на крик ребёнка, то вместо того, чтобы помочь или хотя бы узнать, не болен ли он, ворчал, что мы мешаем тебе спать. Я уходила на кухню, чтобы не слышать твоих упрёков. Так, на моих руках, ребёнок утихал. Но тебя это не волновало.

– Жизнь – забавная штука: годом раньше я был сам себе хозяин, а теперь приходится содержать семью в четыре человека.

– Все девушки хороши, но откуда же берутся плохие жёны?

Эти пошлые слова – твои слова, Искандер. Ты любил остроумие дешёвое, плоское. Зачем? С какой целью ты говорил это своим друзьям, но обязательно при мне? Чтобы задеть меня? Неужели ты всё позабыл? Ведь ты любил меня когда-то. А теперь думал, что я глупа, бесчувственна, ничего не понимаю. Но я понимала всё. Мне было очень больно тогда. Однако я скрывала боль, стараясь все твои несправедливые и оскорбительные выпады обратить в шутку. Ведь ты был отцом моей дочери.

Знаю, тебе тоже было нелегко, но ты ни разу не пытался хоть сколько-нибудь улучшить наши отношения. Все мои попытки были тщетны. Ты не обращал внимания. Ты умел только одно – жаловаться на большие расходы, на отсутствие покоя. Без всякого стеснения ты требовал от меня отчёта в истраченных деньгах, в каждом гроше.

Не сердись, Искандер, за мою прямоту. Ведь тогда я ни разу не говорила тебе об этом и не упрекала тебя твоим происхождением и воспитанием. Правда, твоё поведение было мучительным для меня. Тяжело мне было видеть, что ты совсем не тот, каким казался в первые дни нашего знакомства.

Я пыталась найти причины этой перемены. И, не находя, молчала. Но теперь я могу оглянуться назад: когда мы стали взрослыми, я многое поняла. Теперь я иначе сужу о жизни. Многое мне стало ясным. Как не сказать тебе, что ты тогда был только сыном своего отца – муэдзина[3]. Боясь передать лишнюю копейку, ты трижды пересчитывал деньги на молоко для ребёнка. И я краснела и не знала почему. Потому ли, что мне стыдно было, что ты не доверяешь мне, или потому, что мне было стыдно за тебя? Ты считал каждую копейку, а ведь нередко ты с кем-нибудь из твоих случайных друзей, которых ты приводил в дом, просиживал до полуночи за бутылкой вина.

Все мои намёки пропадали даром. Ты их или не понимал, или делал вид, что не понимаешь, а сказать прямо я не решалась. Я пыталась внушить себе, что сразу нельзя создать хорошую семью, что надо вооружиться терпением. То дурное, что приносил мне каждый новый день, я пыталась считать случайностью и преходящим явлением. Втайне я думала: «В Искандере есть много и хорошего. Надо подождать. Со временем дурное в нём исчезнет, и тогда мы заживём на славу». Но тут же я ловила себя на мысли, что всё это самообман.

Всеми способами я пыталась наладить наши отношения. Была особенно внимательна к тебе, заботлива. Пробовала знакомить тебя с настоящими людьми – нашими студентами, с Галиакбером-абый, думала сама поближе познакомиться, узнать и сдружить тебя с теми артистами, которых считала лучшими. Но ты всё дальше и дальше отходил от них, предпочитая общество малопривлекательных людей. В заботе о семье я брала работу на дом: писала лозунги, плакаты. Когда это не помогло – уволила няню.

Кадрию пришлось отдать в ясли.

Теперь, вспоминая, сама удивляюсь, как перенесла всё это. В восемь часов утра, захватив книги, с ребёнком на руках торопилась я в ясли. Как назло, стояли страшные морозы. Бывали буранные дни – пурга, ветер, снег. Боясь простудить дочь, я не шла, а бежала. А потом – на занятия. Уставала я страшно. Болезни переносила на ногах. Будь иначе, наверное бы слегла. А ты, Искандер, в эти утренние часы сладко спал. Ты не только не помогал мне, но ещё измывался.

– Кончится ли когда-нибудь эта сумасшедшая жизнь? – ворчал ты. – Сегодня ты опять ушла, не приготовив мне завтрак!

Выходные дни были днями радости. Правда, ты, как правило, дома не сидел. Ты уходил «пройтись» и возвращался поздно ночью. Да я уже привыкла к тому, что тебя нет. В выходные дни со мною была Кадрия. Я забавляла её, ласкала вдоволь и всласть, писала её дневник, тешилась мыслью, что, учась не хуже других, воспитываю такую чудную девчурку. И мою любимую песенку «Гишкем», которую не раз певала тебе, пела теперь Кадрие.

Ты знал, что я была одна. У меня не было близких родственников. Только товарищи по университету изредка, по выходным дням, посещали меня. Да иногда я сама с Кадриёй уходила к Галиакберу-абый. О своём горе я не говорила никому. Да и что сказать? А если спрашивали, то отвечала, что живём хорошо, дружно. Те, кто догадывались, не показывали вида.

Но молчать было тяжело. Желание поделиться с кем-нибудь, высказать своё горе, засевшее в груди, было томительно. И, не решаясь никому рассказать, я доверила это дневнику моей дочери.

Разве можно измерить силу материнской любви? Слова слабы, песня суха, чтобы поведать об этом.

В переписке Ленина с родными есть незабываемые строки. Я читала эти письма, и чувства радости и печали сменялись во мне. Я радовалась глубине материнской любви, которой родной Ильич был окружён, его сыновней теплоте и заботливости о родне. Печалилась потому, что после этих писем ещё острее чувствовала тяжесть одиночества, тяжесть жизни сироты без матери и отца.

Вспоминая своё детство, лишённое ласки и любви, я старалась крепче любить свою дочку, любить её – за неё, за себя, за мать, за всех матерей, оставшихся без детей. Сможешь ли ты понять это большое чувство?

Ведь матери, павшие в борьбе за народ, лучшие и последние свои слова в последние минуты жизни посылали своим сыновьям и дочерям. Чтобы тебе было легче понять это чувство, я приведу письмо Ольги Дилевской, арестованной в 1919 году в Тюмени и расстрелянной на ярмарочной площади белыми бандитами. Перед своим арестом Ольга Дилевская писала знакомой:

Александра Николаевна!

Пишу Вам с расчётом, что моё письмо Вы прочтёте после моего ареста. Вам придётся позаботиться об Ирине. Я знаю, что Вы сделаете это и без моей просьбы. Никто не знает, что может случиться. Вот только о чём я хотела просить Вас: когда меня не будет, ласкайте Ирочку, как это делала я, и утром и вечером, когда она будет ложиться спать. Быть может, она в этом отношении немного избалована, но мне невыносимо тяжело будет думать, что она лишена нежной ласки. Думаю, что в Вашем сердце найдётся любовь нежная и для неё. Вот и всё, что я хотела сказать. Слова тусклые и бедные, и ни к чему их подыскивать. Чувство слишком глубоко и интимно, передать его не могу… Поймите и полюбите Иру…

Я старалась заполнить пустоту и отсутствие настоящего чувства в наших отношениях. Под впечатлением этого письма я постоянно думала об Ирочке. Вот и сейчас, когда я пишу эти строки, стоит лишь закрыть глаза, как в моём воображении возникает её образ. Я вижу её здоровой и красивой. Сейчас 1934 год. Значит, с тех пор, как Ольга написала письмо, прошло пятнадцать лет. Теперь Ирочке должно быть девятнадцать-двадцать лет. Подумай только, каким жизненным уроком послужило ей письмо матери. Оно, наверное, пробудило в Ирине чувство неиссякаемой любви к Родине и бесконечную ненависть к врагу.

Где ты, Ирочка? Откликнись!..

Думы об Ирине обогатили дневник моего ребёнка. Но ты, Искандер, и этим дневником пренебрёг.

– У меня нет времени заниматься пустяками, – сказал ты, когда я хотела рассказать тебе в дневнике о том, как растёт Кадрия.

Мы стали далеки друг другу. А ведь ты был отцом моего ребёнка.

О множестве вещей хотелось рассказать тебе! Хотя бы сейчас прочти несколько строк из дневника моей дочери. Я переписываю их для тебя. Быть может, они кое-что объяснят тебе.

Читай:

2 мес. 20 дней.

Кадрия стала понятливой. Когда к ней обращаются, отвечает широкой улыбкой. Когда приходит час кормления, она громко кричит и этим радует меня. Только Искандер сердится, что она плачет.

3 мес. 10 дней.

Кадрия узнаёт меня и моих знакомых, которые часто заглядывают к нам. При виде незнакомого человека она внимательно смотрит на него, нахмурив брови, с опаской. Какая радость! Значит, дочурка уже хорошо соображает! Беспокоит только одно: она никак не может привыкнуть к отцу. Положим, Кадрия тут ни при чём. Виноват сам Искандер. Он никогда не возьмёт её на руки и никогда не приласкает, говорит, боится уронить…

4 мес. 24 дня.

Сегодня выходной день. Всё время с Кадриёй. Вечером ходила к Галиакберу-абый. Было так хорошо, точно у родных погостила. Купила Кадрие цветов, она любит светлые, яркие, блестящие предметы. Она уже начинает что-то лепетать – «бом-бом», – говорит она. Выражает ли этим свою радость, что сидит у матери на руках, или хочет сказать: «Знаю, мамочка, тебе тяжело. Потерпи, скоро я вырасту, буду большая, и тогда станет легко-легко».

6 мес. 20 дней.

Я пляшу, а Кадрия громко смеётся. Играет в прятки со знакомыми, пряча своё лицо у меня на груди. Она уже сидит. Её в яслях любят. Говорят, что она не плачет, сидит спокойно и играет своими ножками. Какая она у меня умница! Не захворала бы только.

7 мес. 18 дней.

«Эннэннэ», – говорит Кадрия. Мама! Сегодня день отдыха. Кадрия сидела около меня и играла, пока я правила заметки для стенгазеты. Она всё время что-то болтает, ища себя за круглым зеркальцем.

10 мес. 20 дней.

У Кадрии прорезываются зубки. Тоскливым взглядом провожает меня дочка, когда я оставляю её в яслях и ухожу. Когда я захожу за ней, Кадрия прижимается к моей груди, чтобы никто не отнял её у меня. Гладит маленькими ручонками мои щёки и говорит: «Эннэннэ!» Больше всего любит играть с бумажками. Сегодня впервые Искандер взял её на руки, стал было говорить с ней, но, назвав сынишкой, сконфузился, а потом стал сетовать: «Почему ты не мальчик, дочка?»

Я не могу забыть его ошибки. Неужели где-то у него есть сын?

Опять тоска, тоска…

11 мес. 18 дней.

Сегодня почти весь день думала об Ирочке. Кто знает, возможно, и Ольга вела её дневник. Милая Кадрия! Годы пролетят быстро. Скоро-скоро ты будешь большая. Родина наша растёт скорее нас. Тогда легко ты найдёшь желанного человека, тебе просто будет говорить с ним, настоящим человеком. В моих записках ты прочтёшь мои мысли об Ирочке. Если случится, что я рано покину жизнь, найди Ирину, она заменит тебе меня.

1 год.

Маленькой гражданке страны Советов исполнился год. Её премировали на конкурсе чистоты и здоровья. Я нарядила Кадрию в новое платье, накупила сладостей. Пришли друзья, поздравили. Только Искандер позабыл о дне рождения своей дочери. Пришёл в два часа ночи. Давно я не плакала. А сегодня…

1 год 2 месяца.

Кадрия ходит. Восхитительно играет в «ладушки». Как только увидит в руках у меня книжку, требует себе. Взяв, разглядывает рисунки, тянет меня, чтобы я рассказывала, любит играть со спичками. То разложит, то начнёт укладывать в коробочки. Надо поискать, нет ли хороших игрушек в магазине.

1 год 4 месяца.

Кадрия больна. Скарлатина. Бедняжку положили в больницу. Каждый день до занятий и после бегу к ней. Врачи успокаивают, говорят, что Кадрия поправится. Дома пусто без доченьки.

1 год 5 месяцев.

Взяла Кадрию из больницы. Настроение у неё хорошее, но чувствую, что она сильно истосковалась. Не хочет уходить с колен, сидит, играет в прятки, льнёт ко мне, смеётся. А Искандера болезнь дочери совсем не беспокоила. Тяжело сознаться в этом, но что поделаешь. Страшные мысли лезут в голову – уж не желал ли он смерти моему золотцу?

1 год 9 месяцев.

Вчера с Кадриёй ходила на демонстрацию. Заранее приготовила для неё маленький красный флажок. Вначале она ходила молча, насупившись, видимо, её пугали шум, громкая музыка, незнакомый народ, потом привыкла. Размахивала флажком, кричала «ура» и громко смеялась. Когда вернулись домой, Кадрия долго маршировала по комнате…

Искандер!

Ты ни разу не заглядывал в этот дневник, пока мы жили вместе. Я просила тебя записывать свои наблюдения над ребёнком, но ты молчал. А теперь ты умоляешь, чтобы я сообщила тебе о детях всё, вплоть до самых незначительных мелочей.

«Во мне пробудилось отцовское чувство», – пишешь ты. Так ли это, Искандер?

Эти годы ты молчал. Ты молчал упорно, последовательно. Ни единого движения ты не сделал, чтобы повидать детей. Своих детей. И вдруг ты расчувствовался, написал. Искренне ли это? Не подействовала ли на тебя встреча с Вали Сафиуллиным? Может быть, ты просто взревновал, и разговорами обо мне потревожили твоё, в некотором роде, «чувство собственности» – «моя жена», «мои дети»! Нет, Искандер, и жена не твоя, и дети не твои. Чужие для тебя это люди. Но, кстати, зачем Вали приходил к тебе? И почему ты не пишешь об этом? Как он выглядит? Всё такой же добряк и бука? Как я хотела повидать его. Вот уж у кого большое сердце!

Но прости, твоё «отцовское чувство» требует ответа. Так слушай.

Дети мои живут и растут хорошо. Им не на что пожаловаться. Одна только печаль – нет отца. Хотя мы живём в деревне, но воспитание они получили не хуже, чем в городе.

Кадрия ходит на детскую площадку при МТС, осенью пойдёт в школу. Жду не дождусь этого радостного часа. Она и сейчас уже умеет читать и писать. Любит рисовать, а особенно петь. Как она поёт! Сегодня пришла домой с новой песенкой о Ленине. В свободные вечера мы поём вместе.

Глядя на нас, пытается подтягивать и Рафаэль. Но он ещё мал. Ах, и шалун же наш Рафаэль! Он хорошо для своих лет говорит и так забавно рассуждает, что я с удовольствием слушаю его. И от этого у меня становится на душе веселее.

Ещё в прошлом году провела радио. Оно внесло к нам в дом много радости – слушаем Москву, Казань и другие города.

За хорошее обслуживание колхозников медицинской помощью райздрав премировал меня патефоном. Им всецело завладели Кадрия и Рафаэль. Часто к нам заходят соседи и знакомые: спорим, рассуждаем, веселимся. Здесь я нашла друзей, мы живём очень хорошо, дружно. Осенью собираюсь выписать из города пианино. Как видишь, жизнь не сломила меня.

Хотя было тяжёлое время. Никогда не позабыть мне твоего злого лица в тот день, когда ты ушёл от меня.

Вспомни, Искандер, как ты себя вёл, чего только не проделывал, как только не издевался надо мной, когда родился Рафаэль!

Есть такие вещи, которые не забываются. Я знала, что ты не любишь детей. В больницу я отправилась совершенно истерзанная тобой, твоим поведением. Роды были тяжёлые. Родился Рафаэль. Я лежала и думала: «Сына-то он уж, наверное, полюбит!» А ты даже встречать не пришёл. Домой меня привезли подруги. Французы говорят: «Человек больше всего страдает от тех вещей, которые с ним никогда не случаются». Мне казалось, что это сказано о тебе. Ты боялся неизвестности, завтрашнего дня. Тебя пугали дети. Ты себе сам создавал препятствия. Ты жил в постоянном страхе. Скажи, Искандер, что тебя мучило? Может быть, ты сделал что-нибудь нехорошее? Изменился ли теперь?

В те годы ты был раздражителен, несправедлив. Не успела я оправиться после родов, как ты уже закатил скандал.

– Тебе, Галия, – кричал ты, – нельзя было выходить замуж за артиста. Ты не жена. Ты только мать. Понимаешь? Самка – и ничего более. Твоё место в детском саду…

Я молчала. Что я могла сказать?

Потом, смягчившись, ты продолжал:

– Положим, я не виню тебя. Сам виноват. Судьба моя, проказница, видно, уж такова. Женился по глупости. Человек творческого труда, искусства должен быть свободным, а я погряз в семье, в пелёнках. Дети – моя обуза. Я неудачник. С ранних лет меня считали неудачником. Я не могу, понимаешь, не могу так жить. Я сопьюсь и умру где-нибудь под забором. Пока не поздно – надо уйти. Я не могу жертвовать собой ради детей, будущее которых мне неизвестно! Прощай! Я тебя любил… прости за всё… Не ищи. Всё равно не найдёшь!

Это были твои последние слова. Ты сделал трагический жест, хлопнул дверью и ушёл.

Я осталась одна. Я не остановила тебя.

Где-то в глубине души ещё теплилось чувство к тебе. Ведь ты был отцом моих детей.

Ты ушёл. Ты поступил низко, жестоко. Быть может, ты ждал слёз, мольбы. Ничтожные люди любят раболепие, низкопоклонство, они любят унижать других. Нет, я не упала к твоим ногам.

В день твоего ухода всё моё богатство заключалось в двух малышах. Были минуты, когда я хотела наложить на себя руки. Мысль о том, что дети останутся сиротами, удерживала меня. А друзья? Что бы сказали они обо мне?

Сколько я вынесла, Искандер! Измученная, одинокая, без слёз брела я по улице. С утра я спешила на занятия. Из дома выходила с сыном и дочерью. Сына сдавала в ясли, дочь оставляла в детском саду и бежала в университет на лекции, в клинику. В эти тяжёлые минуты мне хотелось кричать, кричать на всю страну о родителях-беглецах, кричать о них, самых страшных преступниках на земле. Были дни, когда я уже готова была бросить университет.

Мне всё не верилось, что ты ушёл совсем. Казалось, что ты вернёшься, но ты не приходил. Мне сказали, что ты ушёл из театра, что тебя нет в городе. Уж не из-за боязни ли алиментов ты решил скрыться?

Меня спасли ректор университета Даутов и секретарь парткома Николаев. И, конечно, Галиакбер-абый. Вот где я нашла настоящие отзывчивые сердца. На всю жизнь сохраню я в памяти имена этих людей.

Узнав о моём горе, Галиакбер-абый пошёл к Даутову. Они, оказывается, когда-то вместе работали на заводе. Одновременно к Даутову пришли студенты хлопотать обо мне. Ректор не стал вызывать меня. Он приехал ко мне сам, вместе с Николаевым. Это была подлинная чуткость. Они были столь тактичны, что не спрашивали меня о моём семейном несчастье. Они жалели меня. Они говорили об учёбе, о том, что трудно одной. Мне выдали пособие, увеличили стипендию, прикрепили ко мне сильных по успеваемости студентов, чтобы я могла наверстать пропущенное.

Галиакбер-абый с женой часто навещали меня.

Так окончила я медицинский факультет. Сдав государственные экзамены, я пошла к Даутову и Николаеву, показала им зачётную книжку и сказала, что в их лице партии и правительству приношу мой кайнар рахмет[4].

Весть об окончании университета в семье Галиакбера-абый встретили радостно, даже устроили праздник. Веселью нашему не было конца.

Мой милый, родной Галиакбер-абый. До чего же ты был добр ко мне! Не «абый», а «эти» – отец – звала я тебя в те дни.

Через месяц, захватив детей, отправилась я в Адрасский район.

Перед отъездом мы пошли с дочкой в городской сад. Мне сказали, что там приезжая татарская труппа даёт спектакль и что ты в нём участвуешь. Мне хотелось в последний раз взглянуть на тебя.

Меня не обманули. Ты был на сцене, ты выступал как раз в своей любимой роли.

Боясь, что ты заметишь нас, мы с Кадриёй пришли к самому началу и сели в одном из последних рядов. Больше всего я боялась за дочь. Опасения мои оправдались. Она узнала тебя.

– Мамочка! – воскликнула она шёпотом. – Да ведь это папа!

– Нет, золотце моё, это не папа, – сказала я. – Он только похож немножко, а твой папа не артист. Он далеко, в Москве он…

Не помню сейчас какой, но я нашла предлог, и мы ушли после первого же действия.

Искандер! Ты причинил мне много горя. Ты едва не сломал мою жизнь. Я могла бы ненавидеть тебя. Но тогда, покидая Казань, в минуту отъезда я вдруг ощутила в душе необычайную пустоту. Я почувствовала, что окончательно распрощалась с тобой, потеряла что-то большое, значительное, без чего жизнь не имеет смысла.

Пароход отошёл от пристани. Я стояла на палубе. В голове моей внезапно возникли слова слышанной где-то частушки:

«Довольно, Галия, брось! – сказала я себе. – Он не стоит этого». И посмотрела в спокойную даль Волги.