В лесах между крепостью Кырк-Ёр и рекой Альма скрывался дворец-крепость. Сам бей проживал в селении Биюк-Яшлав, где располагался его пышный двор. В Яш-Даге он появлялся редко, чем и воспользовался солтан Мухаммад. Свою пленницу он спрятал здесь, запер в каменной башне, откуда из узкого окна Нурсолтан могла видеть лес и небольшой участок каменистой дорожки. По этой извилистой и хорошо наезженной дороге одиноко плёлся осёл, нагруженный хворостом. Оборванный мальчик погонял осла сломанной веткой. Эта унылая картина наполнила душу Нурсолтан безвыходным отчаянием. Второй день она проводила запертая в башне в обществе служанки, которую чудом оставили в живых. Прислужница всё время проводила в молитвах и жалобных причитаниях, а Нурсолтан не могла ни молиться, ни жаловаться на судьбу. Она ждала, собирая свою волю, все душевные силы в один тугой комок.

К концу второго дня заскрежетали засовы. Служанка вскрикнула и испуганно забилась в угол. Нурсолтан опустила на лицо сетку чадры и отошла от узкого, напоминавшего бойницу окна. Солтан Мухаммад, одетый, как всегда, с изысканной роскошью, вошёл в комнату. Одного его взгляда было достаточно, чтобы пожилая прислужница попятилась к выходу. Ухваченная грубой рукой стражника она исчезла за громко захлопнувшейся железной дверью. Валиде и наследник остались одни. В сумрачной комнате, куда с трудом проникали солнечные лучи, повисла напряжённая тишина. Нурсолтан собралась с силами и заговорила первая:

– Я надеюсь, вы обдумали, солтан, свой поступок и нашли правильное решение.

– Я обдумал его, – с хищной улыбкой на губах ответил Мухаммад. – Мои люди только что вернулись из Салачика. Во дворце отца царит покой, никто даже не догадывается об исчезновении валиде.

Он резко засмеялся, заставив женщину невольно вздрогнуть:

– Вы пропали, подобно кораблю, который ушёл в море, госпожа Нурсолтан. Вы испарились, как дым от затухшего костра. На этой земле нет даже следа, который указал бы, где вы находитесь!

Она поборола страх, который ледяной рукой сдавливал сердце. Как напомнил ей солтан Мухаммад другого мужчину! Она тоже всегда опасалась его, но в борьбе с ним вышла победительницей. Теперь Нурсолтан видела ясно, кого ей напомнил старший сын Менгли, он напоминал ей хана Ибрагима. Может быть, воспоминание о борьбе с куда более опасным врагом, чем этот мальчишка, воспитанный турецким властелином, придало ей силы. Нурсолтан шагнула вперёд и рассмеялась в ответ на его смех. От неожиданности солтан Мухаммад замолчал, а она всё продолжала смеяться.

– Вы глупее моего пятилетнего сына! – с презрением произнесла она, наконец. – О моём заточении в Яш-Даге знают полусотня ваших воинов, слуги дворца, наконец, сыновья бея Ямгурчи Яшлавского. Вы решили уничтожить их всех, чтобы тайна моего похищения ушла вместе с ними в могилу?

Она увидела явное замешательство на красивом юношеском лице и, не давая ему опомниться, продолжила:

– Пройдёт ещё два дня, и ваш отец начнёт искать меня. Уверены, что не найдётся среди ваших воинов тот, кто кинется с докладом к повелителю? Кто не захочет заручиться его поддержкой и спасти свою шкуру? Что же станет тогда с вами, господин наследник?

– А вы, и правда, очень хитры, я убедился в том, что говорят о вас. – Солтан резко шагнул к валиде, вынуждая женщину отступить в угол. А он всё приближался и приближался к ней: – Я не хочу задумываться над словами, которые вы только что произнесли, прекрасная валиде. Не позволю себе отступить, я умею закрывать пути к отступлению. Обычно это приводит к победе, госпожа, и я могу вас этому научить.

Она вжалась в шершавую холодную гладь стены, и солтан оказался в полушаге от неё. Он разомкнул руки и опёрся ладонями о стену как раз на уровне плеч женщины, не позволяя Нурсолтан даже шевельнуться. Он словно пытался разглядеть сквозь чёрную сетку чадры женские глаза, блеск которых, казалось, отражался в его глазах.

– Я расскажу вам одну историю, моя прекрасная госпожа. Год назад, когда войско султана осаждало Отранту, я возглавлял один из его отрядов. Мы ворвались в крепость одними из первых, но жители не желали покориться нашей силе. Они устроили кровавую бойню, в которой гибли сотни воинов султана. Многие не выдержали и побежали, а я увлёк своих воинов в самую гущу сражения, туда, где мы оказались окружены защитниками крепости. Я не позволил своим башибузукам отступить, отрезал им путь к отступлению, и они вынуждены были биться до конца. Вскоре турки опомнились и пришли к нам на помощь. Вам ни о чём не говорит эта история, госпожа?

Нурсолтан молчала, она чувствовала, как от напряжения затекает всё тело. Молодая женщина ощутила дыхание солтана на своём лице. Она не успела ничего предпринять, как его рука с молниеносной быстротой сорвала чадру. Он перехватил ладони, в которых Нурсолтан пыталась укрыться, дёрнул её за руки ближе к окну, к этому скудному источнику света. Она уже не сопротивлялась, понимая, что сопротивление только разжигает его. Нурсолтан старалась глядеть на Мухаммада спокойно, желая только одного: не показать своего отчаянного страха.

– Вы добились, солтан, того, чего желали? – спросила она. – Вы ведёте себя, как избалованное дитя. Приди я в вашу семью лет на десять раньше, вы бы увидели сами то, чего добились сейчас с боем! Может, мне пришлось бы менять вам шаровары и отчитывать за порванную рубаху…

– Вы напрасно стараетесь, Нурсолтан, – глухо отозвался он. – Не стоит напоминать, что вы годитесь мне в матери, и то, что вы – жена моего отца.

– Но это так и есть, Мухаммад! – строго произнесла она. – Вы натворили много глупостей, и сейчас мы должны сесть и обсудить, как сделать так, чтобы повелитель не узнал о вашем непростительном проступке.

Она ждала, что юноша ослабит железную хватку своих рук, но его пальцы по-прежнему держали в тисках тонкие женские запястья. Казалось, он уже не слышал её слов. Миндалевидные глаза, которые до боли напоминали ей Менгли, скользили по её лицу, волосам, изумительным изгибам шеи, спускались туда, где вздымаемая бурным дыханием поднималась высокая грудь. Его взгляд задержался на этом совершенстве природы, примечая нежность белой кожи и родинку, которая подобно полумесяцу украшала грудь женщины.

– Как ты красива, – словно в забытьи зашептал он. – Должно быть, пришла в этот мир, чтобы сводить мужчин с ума. Ты слишком хороша для земной женщины. Ты – райская гурия, рождённая для услаждения мужского голода! Хочу, чтобы ты принадлежала мне!

– Нет! – Нурсолтан рванулась от солтана, но его руки оказались гораздо сильнее, чем она ожидала. Он с силой прижал к себе сопротивляющуюся женщину, пытаясь сорвать с её губ поцелуй.

– О Всевышний! Не допусти этого, вразуми неразумного раба твоего! – она кричала так громко и отчаянно, словно желала, чтобы каменные своды комнаты обрушились на их головы, прежде чем случится непростительный грех. В какое-то мгновение сквозь звуки собственного крика она услышала спасительный скрежет двери. Солтан толкнул её на узкое ложе, бросил вслед смятую чадру.

– Кто посмел побеспокоить меня?! – с глухой яростью выкрикнул он.

– Простите, господин! – Испуганное лицо мурзы Шагина мелькнуло в проёме двери. – Для вас срочное послание. Гонец каймакана[219] из крепости Мангуп ожидает вас внизу.

Дрожа от беззвучных слёз на узком ложе, Нурсолтан ещё ощутила, как он склонился над ней.

– Я ещё вернусь, моя госпожа, – страстным шёпотом прозвучали его слова.

Дверь захлопнулась, а она с отчаянием взглянула на узкое окно. Серые булыжники у подножия башни были для неё желанней преступных объятий сына Менгли.

– О Аллах, ты наказываешь самоубийц, ввергая их в пучины ада, – вскричала она, – но почему ты не предотвратишь этого несчастья?!

Женщина упала на колени, и горячие молитвы полились с её губ, они перемешивались с обжигавшими лицо слезами. А ещё через час, когда Яш-Даг погрузился в темноту ночи, на пороге её тюрьмы явились сыновья яшлавского бея.

– Госпожа валиде! – Оба юноши упали на колени, склонились до каменного пола. – Молим вас о прощении вашем милостивом. Позвольте умереть за вас, великодушная госпожа, позвольте искупить свою тяжкую вину перед вами!

– Где солтан Мухаммад? – еле шевеля губами, спросила она.

– Он отправился с турецким гонцом в Мангуп, вернётся не раньше завтрашнего дня.

– Велите запрячь повозку, вы будете сопровождать меня до Салачика, – приказала валиде.

Мурзы переглянулись, младший из близнецов нерешительно произнёс:

– На дворе ночь, госпожа. Ехать слишком опасно.

– Мне опасно оставаться здесь! – сорвалась она на крик, и тут же успокаивая себя, прижала руки к груди. – На этой дороге разбойничали только ваши слуги, чего же опасаться нам, если ваш отряд будет сопровождать повозку?

Её уверенный голос и убеждающие доводы подействовали благотворно на недавних друзей наследника. Нуреддин Шагин поднялся с колен и быстро проговорил:

– Тогда нам следует поспешить. Я слышал, солтан Мухаммад хотел увезти вас в крепость Мангуп. Молодой каймакан Селим-паша его хороший друг, он бы помог скрыть вас от посторонних глаз.

– На что же Мухаммад надеется? – тихо спросила Нурсолтан. – Он не может не понимать, что хан Менгли будет искать меня.

Оба яшлавских нуреддина быстро переглянулись и опустили головы.

– Повелитель не стал бы вас искать, госпожа, – наконец, осмелился произнести Шагин-мурза. – Вчера в крепости была убита женщина, фигурой она напоминает вас, а её лицо солтан Мухаммад изуродовал лично. Её невозможно узнать…

– Солтан сказал, что на ней будет ваша одежда, – добавил Шамиль-мурза. Он испуганно следил за побледневшим лицом валиде. – Вам плохо, госпожа?

– Прикажите запрячь повозку, – повторила она свою просьбу, словно не слыша слов юного мурзы.

Нурсолтан всю дорогу напряжённо думала, как преподнесёт повелителю дурные вести о сыне. Её жгло негодование, оскорблённая порядочность мусульманской женщины, которая желала наказать по заслугам своего обидчика. Но словно кровавой пеленой застилало взор, когда она представляла расправу хана Менгли над собственным сыном, и сердце исходило болью. То, что могло случиться между повелителем и его наследником, пугало женское воображение. Сможет ли она после взглянуть в глаза своему мужу? Как отнесутся подданные хана к его расправе над собственным сыном? Осмелится ли повелитель вынести всю правду на суд дивана? Она знала, если хан казнит сына, полетят и головы юных мурз, а из этой расправы родится вражда с яшлавским беем и, быть может, и с другими крымскими карачи! Сколько бед и тревог могла принести она на эту землю, сколько крови и страданий, стоило ей только произнести слова, которые обжигали горло!

Нурсолтан металась по повозке, не в силах найти правильного решения. Быть может, было проще, если бы она нашла смерть в башне, и не надо было решать жить солтану Мухаммаду или умереть! Она так и не решила ничего, когда в первых лучах солнца увидела большой караван-сарай, который лежал в предместьях столицы Крымского ханства. Рядом с караван-сараем суетились погонщики с тяжёлыми тюками, а верблюды покорно ожидали своей ноши. Она была так близко от Менгли, но впервые в жизни не желала этой в стречи.

Они прибыли к Девлет-Сараю на рассвете. Валиде Нурсолтан едва успела взойти на крыльцо, как ей доложили о смерти султана Мехмеда Завоевателя. Срочно вызванный к подножию истанбульского трона хан Менгли-Гирей уже отбыл в Турцию.

Она глубоко вздохнула и мысленно поблагодарила Всевышнего. Теперь крымская валиде не сомневалась: всё, что произошло в Яш-Даге, должно было остаться тайной, не иначе так решил сам Всемогущий Аллах.

Через час измученная и смертельно уставшая она крепко спала в своих покоях. А неотвратимая судьба плела свои сети, цепляла узелок за узелком. Так смерть могущественного османа – великого султана Мехмеда II спасла жизнь крымскому наследнику Мухаммаду и двум нуреддинам яшлавского рода. Но их спасение готовило жестокий удар для самой Нурсолтан.

А наследники рода Яшлав не помнили себя от страха, мчались в это утро назад, в Яш-Даг, опасаясь как гнева повелителя, так и гнева солтана Мухаммада.