В Крымском ханстве на площадях и базарах городов ханские глашатаи объявляли волю хана Менгли-Гирея. Четвёртая жена хана, бывшая казанская ханум Нурсолтан объявлялась валиде Крымского ханства. Со времени третьего восхождения на трон ханства Менгли-Гирея крымской валиде была его старшая жена, мать наследника, Кёнсолтан. Но уже второй год женщину съедала тайная болезнь, и самые искусные табибы были бессильны. А недавно валиде Кёнсолтан слегла окончательно и добровольно просила своего супруга сложить с неё обязанности, которые уже не могла нести. В Истанбул, ко двору турецкого султана, умчались гонцы с просьбой отпустить солтана Мухаммада попрощаться со своей умирающей матерью. Наследник крымского хана по договору с Мехмедом II воспитывался и рос у стремени коня правителя османов. Юноша, которому вскоре должно было исполниться восемнадцать лет, ходил с войсками янычар завоёвывать Апеннинский полуостров. Туркам удалось захватить городок Отранто, но дальнейшие боевые действия пришлось приостановить в связи с внезапной болезнью престарелого султана. Турецкий государь, прозванный «Завоевателем», вынужден был отдаться воле табибов и забыть бой барабанов и звон сабель.
Султан дремал в полутёмных своих покоях, когда к нему подвели крымского солтана. Приоткрыв опухшее веко, Мехмед сипло вздохнул:
– Крымский хан призывает тебя, Мухаммад, твоя мать при смерти, желаешь ли ты ехать в Салачик?
Солтан блеснул чёрным взглядом, строптиво взмахнул рукой:
– Не дело воина сидеть у постели женщины, прикажи, великий и всемогущий повелитель, и я отправлюсь в любую битву!
– И с кем же ты желаешь воевать? – иронично молвил старый султан.
– Все твои враги – мои враги, о падишах Вселенной!
– А я приказываю тебе, солтан, отправляться в Крым и поучиться у отца управлять государством. Когда ты понадобишься, мы призовём тебя. Ступай, – Мехмед махнул немощной рукой.
А как только закрылись двери за юным крымцем, покачал головой:
– Глупый, самонадеянный мальчишка.
А ещё подумал о себе, о тени Джабраила, которая так часто навещала по ночам: «Как поздно понимаем мы, что важно в нашей жизни, а что всего лишь прах тщеславия, суета никчёмная».
Старый султан закрыл глаза, он опять видел тех, кто давно покинул бренную землю. Мехмед ворочался, не в силах найти успокоения. Мысли сами собой перекатывались в усталом мозгу: «Если бы мне предложили, как этому мальчишке, увидеть снова свою мать и попрощаться с нею, как много я отдал бы за то, чтобы прикоснуться к её руке, испросить прощения. Я бы взглянул в последний раз в её глаза, чтобы увидеть там всепрощающую любовь, а не боль и ненависть…» И вновь вставали перед султаном Мехмедом картины прошлого: его кровавый путь к власти и тот день, когда дворец пропах кровью, а его янычары вырезали ятаганами султанскую семью. В живых не должен был остаться ни один мужчина, кого враги Османской империи могли сделать будущим султаном. Мехмед II вступил на престол великих османов, не оставив рядом с собой ни одного претендента на власть, который мог оспорить трон отца. Последним был убит его девятимесячный брат Амурат. Янычары вырвали мальчика из рук обезумевшей матери и удавили его. К вечеру султану, который праздновал своё воцарение, доложили, что мать скончалась от горя. Он всю жизнь загонял эти воспоминания в глубь своего сознания, и они почти никогда не беспокоили его. Сколько крови, сколько смертей прошло с тех пор перед его глазами! Но только души братьев и тень матери с проклятиями на устах бередили память в эти предсмертные дни. «О Всемогущий Аллах, если бы можно было вернуть всё назад, я бы успел вымолить прощение у матери…»
Нурсолтан этим вечером получила долгожданное письмо от великого князя Московского Ивана III. Писал государь, что сыну её Мухаммад-Эмину представлен в удельное правление город Кашира, который московскими князьями давался ранее в удел старшим сыновьям. Великий князь подчёркивал этим обстоятельством, какую честь он оказал казанскому царевичу, а через него и царице Нурсолтан и супругу её – крымскому правителю. Ещё раз уверял князь Иван, что трон казанский достанется детям Нурсолтан, и он, государь московский, в том будет подмогой и опорой. Валиде Нурсолтан в тот же час отписала ответ, а с ответом слала подарки дорогие великому князю, княгине его Софье и сыну своему – солтану Мухаммад-Эмину. Отписывала письмо и роняла на него слёзы материнские. Более года она не видела сына старшего, рождённого когда-то от насилия, о чём запретила себе вспоминать. Несмотря на это Мухаммад-Эмин был любимее всех и ближе. От матери перенял он любовь к чтению, и ещё в Казани пробовал писать стихи, которыми она гордилась безмерно. И сегодня достала из заветной шкатулочки два свитка. А в них описывал сын и столицу-красавицу, и Итиль полноводный, как песни лились строки о стране, где жила и правила она столько лет!
Хоть и радостными были вести, что пришли из Москвы, а наполнилось материнское сердце печалью, и вышла она в сад. Деревья стояли увешанные плодами, на клумбах пышно цвели диковинные растения. Красота природы успокаивала её, и она брела по саду, вдыхала вечернюю прохладу. Женская половина сада была отделена от дворцовой каменной оградой, которая кое-где осыпалась. В одном из проёмов расслышала она крики и мучительные стоны, которые сопровождали удары плетей. Нурсолтан невольно похолодела, привстала на цыпочки, надёжно скрытая от посторонних глаз листвой деревьев. Ей удалось рассмотреть уголок сада, где обычно происходили наказания домашних слуг. В этот раз меж двух столбов висел человек, которого палачи подвергали наказанию плетьми. Вымокшие от крови плети с тяжёлым свистом опускались на спину истязаемого мужчины. Рядом на саке расположился старший сын крымского хана – солтан Мухаммад. Он лениво потягивал прохладный шербет из драгоценного кубка и, казалось, наслаждался мучительным зрелищем. Нурсолтан не раз видела юношу на заседаниях крымского дивана. Он приехал в Салачик два месяца назад, и с тех пор от жестокостей солтана страдали невольники, которых приставили обслуживать наследника повелителя. Госпожа закусила губу, не в силах смотреть на страдания молодого слуги. Она щёлкнула пальцами, и тут же за спиной явился чёрный евнух.
– Желаю видеть кулар-агасы[211] и немедленно!
Евнуха словно ветром сдуло, и вскоре по дорожкам сада вслед за ним спешил почтенный кулар-агасы.
– Слушаю вас, валиде. – Склонился полосатый тюрбан начальника слуг перед госпожой.
– В чём провинился слуга, которого наказывает солтан Мухаммад? – строго спросила Нурсолтан.
Кулар-агасы замямлил, отвёл взгляд от непреклонной женской фигурки в шёлковой голубой чадре. Его глаза скользили по каменным дорожкам и цветочным клумбам, но вновь упирались в узоры богатой вышивки, которая украшала чадру валиде.
– Чего вы опасаетесь? – уже мягче спросила Нурсолтан. – Боитесь гнева ханского наследника?
Начальник слуг судорожно сглотнул:
– Солтан Мухаммад скор на расправу, если до него дойдёт…
Глаза кулар-агасы округлились от страха, словно он уже увидел свою ужасную кончину.
– Неужели вы думаете, что валиде не сумеет защитить вас? – в мягком голосе госпожи явственно промелькнула угроза. И кулар-агасы, который разрывался на части между двумя страхами и опасениями, упал ниц:
– Великая валиде, прошу защиты и справедливости для слуг нашего повелителя! С тех пор, как солтан Мухаммад поселился в Девлет-Сарае, он предал мучительной казни десяток невольников за мельчайшие оплошности. А плетьми приказывает наказывать любого, кто попадётся под его руку. Молодой господин уверяет, что во дворце турецкого султана он каждый день присутствовал при казнях, а здесь ему живётся слишком скучно.
Нурсолтан вздрогнула от очередного, полного муки стона, который донёсся из-за ограды:
– Приказываю немедленно отправить к солтану Мухаммаду начальника моей охраны мурзу Мергена. Я желаю незамедлительно видеть наследника в своей приёмной.
Нурсолтан быстрыми шагами спешила во дворец, словно желала сбежать от непрестанных криков и хрипов, преследующих её. Она должна была собрать свою волю в кулак. Конечно, со своим сыном должен был говорить сам повелитель, но Менгли-Гирея второй день не было в столице. Последнее время уменьшился приток налогов, собираемых с подвластных крымскому хану территорий. Следовало лично разобраться, виновато ли в этом население, или наместники запускали руку в казну повелителя.
Лишь в приёмной Нурсолтан позволила себе отдышаться. Поправила перед круглым венецианским зеркалом голубую чадру, опустилась в канапе. Солтан Мухаммад заставил себя ждать, явился спустя полчаса. В белом тюрбане наследника, который украшало перо цапли, сиял крупный опал. Этот камень, по преданию привезённый с копей царя Соломона, был подарен сыну повелителем в день приезда в Салачик. Богатое убранство одежд, перстни с драгоценными камнями, пояс с рубинами и застёжки, щедро усыпанные алмазами, – всё указывало на стремление наследника к непомерной роскоши. Но на красивом лице юноши лежала печать откровенной скуки, которую он даже не желал прикрыть маской почтительности.
– Меня никогда ещё не приглашала к себе женщина в столь резких тонах.
Солтан сощурил тёмные глаза, так напомнившие Нурсолтан его отца.
– Я приказала вам явиться, солтан Мухаммад, – строгим голосом, каким отчитывают непослушных детей, произнесла Нурсолтан, – на правах валиде Крымского ханства. В Девлет-Сарае отсутствует ваш отец – великий хан Менгли-Гирей. Калга-солтан[212] не возвращался из Акмесджита[213], а после него я – валиде, являюсь главным лицом государства.
– Один из истанбульских министров моего могущественного покровителя – султана Мехмеда II, как-то объяснил мне, что титул калга-солтана должен принадлежать преемнику хана, а значит, его наследнику. Почему отец до сих пор не назначил меня калга-солтаном, а держит на этой должности своего никчёмного брата?
Нурсолтан поднялась навстречу юноше, с дерзким видом взирающего на неё.
– Ваш дядя, Ямгурчи-Гирей, никогда не оспаривал трон своего отца. Он был надёжным союзником и опорой нашему повелителю. И хан даровал ему эту высокую должность, как своему старшему брату, пока наследник слишком мал и неразумен. И глядя на вас, думается, что хан Менгли-Гирей никогда не назначит вас калга-солтаном, пока будет видеть перед собой мальчишку, который не умеет управлять даже собственной свитой! Вам бы следовало, солтан Мухаммад, сделаться палачом. Это подходящее для вашего воспитания занятие. А пока данной мне властью я запрещаю вам наказывать слуг. Вина любого из них будет рассмотрена мной лично…
Слова её прервал язвительный смех солтана:
– Мне давно хотелось увидеть, что за женщина скрывается под этой чадрой!
Мухаммад шагнул к валиде, протянул руку, готовую содрать плотную накидку. Но Нурсолтан отшатнулась от него, влепила дерзкому юноше звонкую пощёчину.
– Мальчишка! Как ты смеешь нарушать мусульманские законы?
Юный солтан погладил запылавшую огнём щёку, он не сводил горевшего неуёмным пламенем взгляда с валиде:
– Мне позволено видеть мать, отчего же я не могу увидеть лица мачехи?
– Если бы вы не вышли из возраста ребёнка, я бы приказала вас выпороть хворостиной! – кипя от возмущения, произнесла валиде.
Он по-прежнему улыбался, только улыбка, и Нурсолтан это явственно видела, напоминала оскал хищного зверя. Но уже через мгновение губы юноши искривились гримасой, которая выдала так долго скрываемое уязвлённое самолюбие:
– Клянусь, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы увидеть лицо женщины, из-за которой мой отец совсем потерял голову! Я должен увидеть, какими чарами вы околдовали его, и меня не остановит даже Всемогущий Аллах!
Дверь за солтаном захлопнулась с громким треском. Казалось, резное дерево расколется на куски от гнева юноши, над которым впервые одержала верх женщина.