Хан Ибрагим устал от нашёптываний Фатимы. Жена не давала ему покоя ни днём, ни ночью, изводила наветами на ханум Нурсолтан. Младшая жена одарила его ещё одним сыном. Маленького солтана назвали Абдул-Латыфом. Прошло полгода с тех пор, как Нурсолтан избавилась от бремени, а повелитель ни разу не навестил её. Ибрагим был горд силой своего духа. И мать, и Фатима-ханум уверяли его, что он навсегда избавился от колдовских чар недостойной его женщины. А он считал, что Нурсолтан следовало подольше помучить своим невниманием. Достаточно он перенёс страданий по её вине, немало прошло ночей, когда готов был задушить жену, которая со скрытым вздохом облегчения покидала его покои. Она словно несла тяжкую повинность и горячие ласки мужа сносила с трудом. Днём он позволял себе забыть о неудачной ночи, решая вместе с Нурсолтан накопившиеся государственные дела. Её советы всегда были своевременны и умели раскрыть перед ним оборотную сторону дела. Не будь она женщиной, он готов был бы видеть её в лице улу-карачи ханства. Но сейчас, уже больше года, он обходился без её советов. Теперь он так же горячо, как его мать и Фатима-ханум, желал разрыва мира с московитами. Останавливал его только внутренний голос, нашёптывал отрезвляюще: «Не торопись, достань весы своего разума!»

А сегодня Фатима-ханум явилась в его кабинет и с возмущением швырнула на стол связку писем:

– Вы только взгляните, повелитель, какую змею вы пригрели на своей груди! Где это видано, чтоб в семействе самого хана зрела измена?

– Что это за письма? – прикрывая глаза, чтобы не видеть смертельно надоевшего лица Фатимы, спросил Ибрагим.

– Ваша младшая жена тайно переписывается с супругой князя московитов. А письма их возит толмач Нурсолтан, тот самый урус, которого вы пощадили по её просьбе.

Ни слова не говоря, хан резко поднялся с места, перехватил связку писем и пнул дверь ногой. Он отправился на поиски Нурсолтан сам, не хотелось приглашать её через слуг и говорить с провинившейся в присутствии Фатимы. А разговор предстоял жёсткий, Ибрагим чувствовал, как скулы сводит судорогой гнева, казалось, ещё мгновение и он выхватит нагайку из голенища тонкого ичига и бросится хлестать предательницу.

Нурсолтан сидела за низким столиком, поджав под себя ноги, и выводила калямом затейливые буквы. Мысли выстраивались сами собой, отражались на гладкой китайской бумаге. Она давно увлеклась поэзией. Но строки, рождавшиеся в душе, прятала от всех. А в песнях, что пела её душа, рождались слова, воспевавшие род предков, род великого Идегея:

От резкого стука распахнувшейся двери подпрыгнула выточенная из дорогого камня чернильница. Нурсолтан поймала её свободной рукой, пока чернильный ручеёк не хлынул по бумаге, подняла строгий взгляд. Хан Ибрагим с каменным лицом стоял на пороге её кабинета. Она давно не видела мужа так близко, нескрываемое чувство злобы на его лице сказало ей о многом. Нурсолтан поспешила подняться и склониться в почтительном поклоне:

– Мой господин.

– Что это? – Ибрагим бросил письма ей в лицо, едва она распрямилась. – Тебе стало скучно, Нурсолтан, и ты занялась любимым делом: интригами за моей спиной? Только в этот раз зашла слишком далеко, твои интриги пахнут изменой Казанскому ханству!

– О каких изменах вы говорите, повелитель? – стараясь держать себя в руках, спокойно спросила женщина.

Не обращая внимания на разъярённого мужа, она отправилась к шкафчику, из которого извлекла шкатулку. Вырезанное из слоновой кости хранилище для писем было пусто. Горькая усмешка искривила губы молодой женщины, она повернулась к мужу:

– Фатима-ханум не останавливается ни перед чем, даже перед воровством, за которое по мусульманским законам обрубают руки!

Она резким движением бросила пустую шкатулку на пол и, сверля лицо мужа гневным взглядом, опустилась в канапе:

– Вы принесли мне письма, украденные у меня, я благодарна вам, мой муж. Вы сами приблизили тот разговор, который я не решалась начать!

– Вы ведёте себя так, Нурсолтан, как будто ни в чём не виноваты, – угрожающе произнёс хан, но в душе его уже зародилось сомнение. Так было всегда, когда выдержанное поведение младшей ханум ставило его в тупик.

– Вы читали эти письма, повелитель?

– Я только что получил их, – не сводя прищуренного взгляда с жены, ответил он.

– Тогда прочтите хотя бы последнее!

Нурсолтан опустилась на пол, перебирая свитки.

– Вот это. – Не вставая с колен, она протянула письмо хану.

Ибрагим, принимая из рук жены свиток, скользнул взглядом по её лицу. «Как это возможно, – подумалось ему, – что женщина, родившая двух детей, по-прежнему так юна и прекрасна. Из какого родника питает она свои женские силы, какой тайной силой владеет?» Он с трудом оторвал глаза от жены, уткнулся в свиток. К письму великой княгини Софьи был приколот лист с переводом. Он с недоумением читал послание княгини. «Что это? Словно пустая болтовня двух женщин: о детях, об их болезнях, о подарках, которые они посылают друг другу!» И только в конце приписка, завладевшая вниманием хана: «Прошу остереги мужа и господина своего, великая ханша, – писала Софья Фоминишна. – Доносятся до моего супруга слухи об измене, какую готовит Казань!»

– Вам ли не знать, повелитель, – ворвался в сумятицу его мыслей тихий голос Нурсолтан, – как важно спокойствие между нашими государствами. Фатима-ханум от глупости своей наставляет вас на путь опасный, лишь бы поперечить мне! Я бы отошла в сторону и не напоминала о себе, господин мой, но сердце кровью обливается, как подумаю, что ожидает ханство Казанское, ежели пойдёте вы на поводу у наушников своих. Опомнитесь, мой муж, подумайте, есть ли у вас сила затевать войну с московитами?

– Я набрал достаточно сильное войско, и моя казна полна, – резко ответил Ибрагим, он возвышался над женой, всё ещё стоявшей на коленях, словно пытаясь подавить её своим величием.

– О! – с нескрываемым сарказмом воскликнула она. – У вас великолепное войско, повелитель, наёмники и юнцы, ни разу не бывавшие в боях. Тогда как у московского князя огромное войско, проверенное в битвах. Вы не слышали, как легко он покорил Новгородскую землю? Его войско было втрое меньше, но новгородцы бежали с поля боя, а главным зачинщикам бунта князь поснимал головы. Он не прощает предательства!

Ибрагим замахнулся в слепой ярости, но спокойный голос жены остановил его:

– Ударьте! Ударьте меня, повелитель. Ведь я – ваш внутренний голос, который вы загоняете внутрь. Я – всё то разумное, что есть в вашем сердце. Ударьте же меня, заткните рот своему благоразумию, великий хан!

Она поднялась с колен, напряжённо глядя в глаза мужа.

– Что же вы, мой господин, – едва слышно прошелестели её губы, а он уже не мог оторвать взгляда от них, таких близких и таких желанных.

С мучительным стоном, выдавшим его внезапно вспыхнувшее желание, Ибрагим приник к губам жены. Он наслаждался их полузабытой сладостью, а в голове складывались в цепочку мысли: «Как я мог? Как мог забыть, какое наслаждение доставляет мне обладание этой женщиной… Как мог поменять её на другую…»

А руки уже срывали вдруг ставший тесным казакин и её покрывало, а следом калфак. Он подхватил Нурсолтан на руки и торопливо толкнул двери покоев, даже не позаботившись запереть их…

Фатима-ханум спешила по переходам гарема, ей непременно хотелось услышать, а если посчастливится, и увидеть, как Ибрагим будет наказывать младшую жену. Она так торопилась, что пришлось остановиться в коридоре и отдышаться. К двери кабинета соперницы Фатима подобралась на цыпочках и затаила дыхание, но ничего не услышала. «Быть может, повелитель так разгневался, что сразу потащил эту змею в зиндан! – с мстительной радостью подумала она. – Конечно! Только там, с помощью пыток мой господин выведает, какие государственные тайны она выболтала урусам».

Фатима-ханум оправила роскошный наряд и уже приготовилась звать главного евнуха, как вдруг до её слуха донеслись едва слышные звуки: то ли всхлипы, то ли стоны. Опасаясь быть пойманной и испытать на себе гнев Ибрагима, она тихонько толкнула дверь. Взору открылся зелёный ковёр, устилавший кабинет ханум, на нём рассыпанные письма, поверх них казакин хана, покрывало и калфак. Не веря своим глазам, старшая жена шагнула дальше и оцепенела. Из приоткрытой двери покоев доносились звуки, не оставившие ей сомнения: в недрах тёмной комнаты вершилась любовная схватка между мужчиной и женщиной. Фатима зажала рот, чтобы не закричать, и всё так же на цыпочках шагнула назад. Её руки тряслись, а путались в голове мысли. Вмиг постаревшая, разбитая и больная, она отправилась в обратный путь и лишь когда выбралась на крыльцо ханского дворца, опомнилась и оправила покрывало.

– Подайте мне кибитку, – севшим голосом приказала она. – Я отправляюсь к госпоже Камал.