Улу-карачи Ахмед-Ширин второй день не поднимался с постели. Принимал у себя только баши, трясущегося от страха, и оглана Еникея, который отправил на поиски похитителя отряды эмирских казаков. Вора, посягнувшего на имущество улу-карачи, ждала жестокая кара. Эмир мысленно прокручивал в голове, через какие муки ада он проведёт похитителя. Представлял картины кровавых пыток, а заслоняя их, перед глазами вставала другая картина: два сплетённых молодых тела, полная страстной ярости любовная схватка, проходившая на его глазах, и… стоны Лейлы, сладостные, заслонявшие все звуки, такие сладостные, какие никогда не мог извергнуть из её груди он.

И текли беззвучные слёзы по щекам эмира, и печально звучали в его ушах рубаи великого Хайяма:

– Только бы нашлась моя девочка, услада старости моей, – еле слышно шептал он. – О Всемогущий Аллах, не отнимай её у меня!

В глухой чаще леса юноша остановил коня. Спрыгнул сам и бережно снял девушку, прижимая её к груди:

– Кто ты, прекрасная пери? – тихо вопросил он, нежно лаская взглядом лицо Лейлы.

– Я – вещь эмира, я принадлежу ему.

– Теперь ты свободна. – Он опустил её на землю, обвёл рукой деревья. – Смотри, здесь будет твой дом!

Она засмеялась, спрятала лицо в накидку, а под ней ничего, кроме накинутого наспех кулмэка.

– Что же я буду есть, где спать, во что оденусь?

– Листва и цветы будут твоим ложем, а еда… – Он окинул быстрым взглядом лесную чащу, взобрался на дерево, сунул руку в дупло. Спустился проворно, и на ладонь девушки легли орешки: – Смотри, красавица, это белка прислала тебе подарок!

Девушка засмеялась, сунула орешек в рот, щёлкнула скорлупой:

– Хорошая белка, – и добавила, опуская глаза: – и ты хороший.

Несколько дней провели они в лесу, в непролазной чаще. Девушка и юноша, прекрасные в своей юности и нежданной любви, свободной от придирчивого людского взгляда, а с ними конь, носивший титул самого великолепного скакуна ханства. Тулпар щипал зелёную листву, пил воду из маленького лесного озерца, косил задумчивым умным глазом на юношу и девушку, не расстававшихся ни на минуту. А они лежали в шелковистой траве, сплетали руки, смотрели, не отрываясь, в глаза друг другу.

Лейла рассказывала о своей жизни, короткой жизни маленькой наложницы, служившей игрушкой в руках могущественных господ.

– Мой отец жил под Ширазом. Однажды на наши земли пришла засуха, голод косил людей, и скоро наш кишлак опустел. Все жители устремились в город в надежде добыть там пропитание. Но нищих там развелось так много, что богатые жители стали гнать их прочь от своих ворот. У отца было десять детей, и тогда он решил продать нас с сестрой работорговцу, чтобы на вырученные деньги прокормить семью. Я и моя сестрёнка Зубейда были двойняшками, и было нам тогда по восемь лет. Работорговец купил нас за бесценок. Мы – очень худенькие и маленькие – были похожи на ощипанных гусят. А вскоре нас перекупил богатый ширазский купец Шамс ад-дин Мухаммад. Он нанял нам учителей искусных в танце и пении. И вскоре мы услаждали взор нашего хозяина, танцуя перед ним. У Зубейды был красивый голос, а я играла на флейте. Господин очень любил наши печальные песни и нередко брал нас с собой в караван в дальние страны, чтобы на чужбине слушать напевы родного Шираза. Когда мы выросли, он сделал нас своими наложницами. И мы были согласны на всё, только бы нас не разлучали.

Лейла вздохнула, и глаза её заволокли слёзы:

– А однажды мы приехали на берег большой реки, и наш господин подарил меня эмиру здешних мест. И больше я не видела моей сестрёнки Зубейды.

– Ты очень скучаешь по ней? – ласково вытирая слезинку на её щеке, спросил юноша.

Она улыбнулась:

– Когда хочу увидеть Зубейду, я беру зеркальце и смотрюсь в него. Мы похожи, как две капли воды, только у Зубейды родинка на левой щеке, а у меня на правой.

Она привычно протянула руку к поясу, и тут же огорчённо хлопнула по бедру. Не было ни серебряного пояска, ни подвешенного на нём зеркальца.

– Не переживай, любимая, я добуду тебе зеркальце. – Юноша поднялся на ноги, оглядываясь вокруг. – Здесь будем прятаться ещё несколько дней, а потом проберёмся в мой аул.

– А где ты живёшь? – спросила она.

Он засмеялся в ответ:

– Я, как вольный ветер, живу, где захочу. Но и у вольного ветра есть родина, он где-то рождается и где-то умирает. А в ауле за рекой живут мои родители. Побудь здесь, я поищу мёда нам на ужин.

И юноша скрылся в чаще леса. Двигался он по ней бесшумно, не беспокоя лесных обитателей, словно и сам был одним из них. Отчасти так это и было. Ведь родился он в маленьком лесном ауле, входившем в джиен[148] младшего мурзы из рода Ширинов. Жители аула издавна жили лесом, занимались охотой и бортничеством[149]. Маленьким мальчиком отец повёл его в главную мечеть джиена, где местный мулла обучал детишек грамоте. Юноша быстро преуспел среди своих сверстников, и отец, гордясь им, отправил его в Казань, к своему старшему брату, содержащему мастерскую камнерезов.

Тогда юноша познал таинство строгой красоты кабер-ташы[150]. Часами он сидел около мастеров-камнерезов, наблюдал, как на сером холодном камне распускались пышные цветы с переплетающимися стеблями и полураскрытыми бутонами. Под резцом мастеров рождались каменные лотосы и тюльпаны, цветы дикого шиповника и изысканных, чужеземных хризантем, воплощая образ райского сада, который ожидал усопших. Вот он удел праведников после смерти! «Могила есть один из садов рая…» Другой мастер работал над самым распространённым мусульманским орнаментом. Из-под его резца выходила восьмилучевая звезда. Посвящённые в таинство видели в ней и арабскую надпись «Аллах», и священный квадрат, символизирующий Каабу. В узоры вплетался треугольник, символизирующий глаз Бога, и пятиугольник, напоминавший правоверным о пяти заповедях ислама. Юноша не стал резчиком, но вскоре из-под его каляма стали выходить красивые эпитафии, который дядя помещал на надгробиях. Люди дивились красоте и философской глубине стиха, и дядя не стал скупиться, устроил племянника в лучшее медресе столицы.

– Будешь великим поэтом, сынок, – не раз говорил бездетный дядюшка, слушая сочинения своего воспитанника.

Мечтал ли юноша об иной доле? Но судьба распорядилась иначе. Приехав однажды навестить родителей, он застал аул в заброшенном печальном состоянии. У ветхих, покосившихся домов сидели только старики. Всех молодых мужчин забрал их господин мурза Махмуд Ширин на службу в свои казачьи отряды. А девушек увёл в свой гарем, и среди них неизменную подружку юноши, его соратницу по лесным путешествиям.

– Были здесь нукеры господина, – причитала старенькая мать, – потребовали уплатить ясак вдвое больше прежнего. А как же нам собрать такой ясак, если остались мы совсем одни, без крепких молодых рук?

Мать плакала, а у юноши загорался в груди огонь протеста этому несправедливому миру. А пуще всего была ненависть к роду Ширинов, который владел его родиной и беззастенчиво обирал стариков. В тот же день уехал он в Казань с одной целью: добыть деньги на праведное дело. Ловкостью рук природа его не обидела, а шакирд из Кандагара[151], долгое время деливший с ним одно жилище, научил его факирским фокусам. Тогда и появился в столице Казанского ханства вор, смущавший покой казанского баши, богатых купцов, ростовщиков и менял. Его родной аул уплатил мурзе требуемый ясак, а юноша задумал насолить самому улу-карачи Ахмед-Ширину.

Прожив несколько дней в лесу, решили они идти к людям. От Казани далеко, а в глухом ауле кто будет их искать? Но только выбрались на проезжую дорогу, идущую вдоль берега Итиля, как увидели придорожный караван-сарай. Юноша, избегая посторонних глаз, никогда не заглянул бы в недра постоялого двора. Но глаза Лейлы так молили его, и Тулпар, почуявший запах кормушки, просительно заржал, и юноша сдался, направил коня в гостеприимно распахнутые ворота.

Хозяин караван-сарая не в меру суетливый, спешивший угодить своим постояльцам, отвёл им лучшую комнату. Вскоре получили они поднос, заставленный восхитительно пахнущей едой, от которой успели отвыкнуть в лесной глуши. А Тулпар с головой окунулся в кормушку, полную отборного овса. И никто не заметил, как хозяин незаметно вывел за ворота своего сынишку и отправил его с тайным поручением в город.

Ранним утром юноша, почувствовавший беспокойство, разбудил Лейлу. Они не стали дожидаться завтрака, торопливо запрягли Тулпара. Но только вывели его за ворота, как завилась пыль на кромке леса, и на широкую дорогу вылетели всадники. Как пушинку подкинул юноша Лейлу на коня, взлетел сам в седло, ощутив, как девушка доверчиво приникла к его спине.

– Выноси, Тулпар! – крикнул громко.

С того мгновения слышен был на пыльной дороге только бешеный стук копыт и яростные крики преследователей. Тулпар старался изо всех сил, и хоть был он лучшим скакуном ханства, но нести на своей спине двоих было нелегко. Всё ближе преследователи, уже слышны отдельные крики и тяжёлое сопение за спиной. Обернулся юноша, встретились его глаза с газельими глазами девушки, всё прочитал он в этом взгляде – и решимость, и прощение, и прощание с неудавшейся жизнью. Улыбнулся он любимой в последний раз и решительной рукой дёрнул поводья коня, направил его на крутой яр. Взвился Тулпар птицей и рухнул вниз камнем…

Старому эмиру донесли об этом на рассвете. С широко раскрытыми глазами он сделал шаг навстречу чёрному вестнику. Всего один шаг и, схватившись за сердце, упал замертво.

Через несколько дней во дворце старого эмира заправлял новый казанский улу-карачи – Кель-Ахмед.