В начале весны 897 года хиджры[259] в Крым прибыло большое посольство из Москвы под предводительством Лобан-Колычёва.

Дворцовые залы, по которым шло русское посольство, поражали восточной пышностью и богатством. Стены под высокими, сводчатыми потолками были сплошь расписаны орнаментами. Были здесь и чаши с цветами, деревья с птицами и плодами, великолепие разнообразных оттенков услаждало и радовало глаз. Дневной свет, проникая сквозь витражи из венецианских стёкол, приглушал поток красок, создавал полумрак с мягкой гаммой тонов. Посреди каждого зала располагался фонтан, один причудливее другого. Мрамор, голубая эмаль и мозаика украшали журчавшее чудо. В залах почти не было мебели, кроме диванов разнообразных размеров и расцветок, а рядом с ними с причудливо изогнутыми ножками стояли низкие столики.

Хан Менгли-Гирей в тюрбане с пышным пером цапли и большим рубином, поразившим посла своими размерами, восседал на троне своём. Зал, где проходила аудиенция, был ярко освещён, и в свете этом драгоценные камни и золотые пластинки трона играли тысячью искр. На балконе, выходящем прямо в зал Совета, на широких сиденьях восседали три жены хана.

Послу было известно, что одна из них, мать казанского хана Мухаммад-Эмина, ханша Нурсолтан считалась главой всех женщин Крымского ханства и прозывалась «валиде». Он в растерянности скользнул взглядом по неподвижным фигуркам, закутанным в шёлковые чадры. Тёмные волосяные сетки скрывали лица ханш от постороннего взгляда. «Как же узнать, которая из них Нурсолтан?» – подумал в смятении. А сам уже кланялся, привычно произносил заученную загодя торжественную речь. Письмо великого князя, развернув, зачитал сам. Иван III выражал хану и ханше большую благодарность за то, что берегут они свою любовь и уважение к московскому государю, просил и в будущем не отворачиваться друг от друга. Особая просьба касалась Литвы, с которой у Москвы намечалась война. Просил великий князь совершить набег на киевские земли, чтобы Казимиру Литовскому неповадно было на исконно русские земли свой рот разевать. Надеялся князь и на посредничество хана в налаживании дипломатических и торговых отношений Московской Руси с Турцией[260]. Особо, для ханши Нурсолтан, сообщалось, что с её сыном Мухаммад-Эмином государь живёт в дружбе. И о втором сыне, Абдул-Латыфе, князь Московский просил не беспокоиться, обещал принять его в Москве, как сына родного.

При последних словах русского посла валиде Нурсолтан вздрогнула. Что-то противилось в её сердце обоюдному решению хана Менгли и великого князя Ивана III. Всё ещё думала она: не отправить ли Сатыйка к Мухаммад-Эмину, чтобы братья держались друг друга. Но как теперь обидеть отказом московского государя? Как воспротивиться желанию принять у себя Абдул-Латыфа, как сына родного?

Она едва дождалась окончания аудиенции, поспешила к себе писать ответ московскому государю и супруге его – византийской царевне. Писала, а в строках послания так и билась и тревога матери, и сомнения, и терзания: «…Болит моё сердце за Сатыйка. Здесь у него отец Менгли-Гирей. Как он пожелает, так и будет. Но если я пошлю сына к тебе, то и ты будешь ему отцом…»

На следующий год посол великого князя Лобан-Колычев увёз восемнадцатилетнего солтана Абдул-Латыфа в Москву. Иван III принял пасынка крымского хана с почётом, дал ему для проживания город Звенигород. Город тот издавна предоставлялся младшим сыновьям великих князей московских. Об этом же было сообщено в Крым ханше Нурсолтан в ответ на её письмо, полное тревоги за сына.

С отъездом своего Сатыйка крымская валиде всё чаще стала обращаться к учению ислама. Она вела долгие беседы с муфтием, со странствующими дервишами, интересовалась суфиями. Нурсолтан мечтала когда-нибудь навестить далёкий город Тюркестан, чтобы поклониться мавзолею Ахмада Яссави. Об истории этого великолепного сооружения, которое считалось одним из самых святых мест мусульман, ходило много легенд и преданий. Нурсолтан слышала их все, но сердцем остановилась на одном, описанном в биографии хромого Тимура. Великий Тамерлан писал так: «Перед тем как я решил держать свой путь на монголов, я отправился на могилу шейха Яссави и попросил ясновидящего погадать мне. И вызвал ясновидящий дух святого Яссави, и открыл мне дух, что когда будет мне грозить опасность, следует прочитать магическое строки:

И запомнил я его слова. А когда настало время боя с Кайфаром, семьдесят раз прочитал их про себя и одержал блестящую победу».

В благодарность за эту победу и приказал Тимур возвести несравненную усыпальницу для святого Яссави.

Суфии, с кем беседовала крымская валиде, рассказывали ей, как выглядит усыпальница. А более всего удивляли Нурсолтан их рассказы об огромном ритуальном казане, отлитом по указу самого Тимура мастером из Табриза Абдаль-Азизом ибн Шарафутдином. Имел этот казан вместимость в шестьсот вёдер и отлит был из семи металлов: железа, цинка, свинца, олова, меди, серебра и золота. В дни праздников в честь Яссави казан наполняли водой из святого колодца и разливали воду молящимся.

– И на каждого посетившего усыпальницу Хазрата Султана[261], – как во сне слышала Нурсолтан надтреснутый голос старого суфия, – снизойдёт благодать, и отступят болезни, и исполнятся праведные желания…

Как бы хотела она оказаться в далёком Тюркестане и просить святого Яссави за своих детей. Но хан Менгли не желал отпустить её даже в Мекку, и сколько не просила она его, уходил от ответа. И тогда шептала она в надежде добиться своего, шептала про себя: «О могущий ночь тёмную в день ясный превратить, а землю всю – в цветник благоухающий; о могущий всё трудное на белом свете сделать лёгким…» И верила, подобно ребёнку, что исполнится её мечта, и помогут ей слова святого, как помогли они когда-то хромому Тимуру.