Сафа-Гирей исподлобья оглядывал вельмож, которые неспешно рассаживались по своим местам. Все они, знатнейшие и могущественнейшие, прибыли на заседание дивана с одной целью: вновь заставить его – потомка славного рода Гиреев-поклониться князю урусов и смириться с волей трусливых сановников. Они казались ему похожими на собак, которых припугнула плеть хозяина. Так покорное животное садится, поджимает хвост и всячески выказывает перед господином преданность и послушание. Такими казались и казанские вельможи, готовые во всём подчиниться московскому князю. Пожалуй, только светлейший улу-карачи, вошедший позже всех, мало подходил под это сравнение.

Хан Сафа испытывал невольное уважение к высшему вельможе государства, который умел внушить всем и каждому безоговорочное исполнение своих решений. Едва эмир Булат-Ширин начинал говорить, как казанские беки принимались глубокомысленно кивать головами и восхвалять мудрость его слов. Они соглашались с утверждениями улу-карачи, как почтительные дети соглашаются с волей строгого отца. Лишь в глазах ханбики Гаухаршад, не произносившей ни слова, молодой хан подмечал несогласие с всемогущим главой дивана. Иногда ханбика даже шевелила губами, словно пыталась возразить Булат-Ширину, но ни звука не вырывалось наружу. А Сафа-Гирею не терпелось увидеть, когда же сцепятся два самых влиятельных человека страны. За спиной погрузневшей и малопривлекательной женщины повелитель ощущал невидимую, но невероятно мощную силу и порой подумывал, не стоит ли ему опереться на ханбику в своей борьбе с казанскими карачи.

А диван меж тем открыл очередное заседание. Бакши Али, отец известного дипломата Ибрагима, ныне оставшегося в Москве с казанским посольством, развернул грамоту. Этот лист был прислан великим князем Московским и содержал все указания Василия III своим казанским вассалам. Бакши зачитывал московскую грамоту с торжественностью, словно держал в руках свиток самого почитаемого господина своего.

Сафа-Гирей с силой сжал резной подлокотник трона, он с трудом скрывал свой гнев. Подобострастное поклонение правителя урусов так явственно читалось в каждом слове и движении престарелого бакши, что у молодого хана не хватало выдержки смотреть на сановника посольской службы. Он взглянул на тех немногих, кто стоял на его стороне. Среди них особо выделялся выходец из Сибирского ханства Раст-бек, а ещё Али-Шахкул, который встал на место погибшего наставника Сафы – аталыка Талыша. Они занимали не столь почётные должности при дворе и в свите повелителя выделялись лишь благодаря ханской воле. Эти алпауты имели мало веса в Казани, но на них Сафа-Гирей опирался все эти годы и на них надеялся сейчас, в столь тяжкое для него время унижений и задуманной борьбы с сильнейшими людьми страны. А бакши Али всё перечислял условия князя Василия, который требовал выдачи пленных, пушек и пищалей, захваченных в битве, вечного служения Москве и присяги на верность перед боярским сыном – московским послом. Казанские эмиры согласно кивали головами.

– И вы довольны этим договором, доблестные карачи ханства Казанского? – с трудом скрывая клокотавшую ярость, медленно спросил Сафа-Гирей.

Один из эмиров с удивлением взглянул на повелителя:

– Господин наш, мы поклялись соблюсти все условия, когда просили русских нойонов увести войска от Казани. Мы должны держать свою клятву.

– Не по вашей ли воле, великий хан, мы стали клятвопреступниками?! – Карачи Абдулла-Барын недоумённо вглядывался в каменное лицо повелителя. – Вы вынудили нас к войне с урусами, вы клялись, что победа будет на нашей стороне, а ныне мы должны вновь молить князя Васила о мире. И мы молим простить нас и забыть про наши прегрешения перед Москвой.

– Поистине, то шаг, достойный таких мужественных воинов, как вы, светлейшие эмиры, – с презрением процедил Сафа-Гирей.

Не в силах сдерживать себя, он поднялся с трона, возвысившись над всеми ними, сидевшими на своих подушках и низких широких креслах в соответствии с чинами и положением при дворе.

– Не говорили ли мудрецы: «Поднимаясь в гору, имей мужество пройти по обрывистой тропе. Идя по снегу, имей храбрость пройти по скользкому мосту». Но это сказано не про вас, светлейшие вельможи. Вы давно позабыли об отваге, которая заржавела в ваших ножнах. В руках вы ныне держите иное оружие – лесть, подобострастное преклонение и страх оказаться побеждённым. Но вы забываете, что если на опасных поворотах жизни вам не хватает мужества преодолеть их, то вскоре вы окажетесь в яме, заросшей бурьяном. Ваш путь, высокородные эмиры, закончится тупиком, серой стеной, за которой нет выхода! Вы желаете, чтобы я заключил мир с Москвой? Я заключу его! Но не желаю, подобно вам, пресмыкаться перед повелителем неверных. Князь урусов требует освободить пленных, отдать его пушки, я потребую того же. Пусть нам вернут наших людей и отпустят с миром беев Тевекеля и Табая, а ещё отдадут оружие, захваченное в нашем остроге. Мир будет подписан на равных условиях. В этой войне я не признаю себя побеждённым и никогда, слышите, никогда не признаю себя вассалом князя урусов!

Сафа-Гирей задержался перед улу-карачи, глядел в его немигающие глаза. Во взгляде Булат-Ширина он ничего не прочитал, и уста первейшего эмира хранили молчание. Многие даже подались вперёд, словно пытались заглянуть в лицо главы дивана. Они не знали, как отозваться на слова хана, возмутиться и возроптать или согласиться с решением молодого господина. Каждый вельможа имел своё мнение, но охотно согласился бы с позицией Булат-Ширина. Всем казались обидными и оскорбительными слова Сафа-Гирея, но, поразмыслив, они признавали, что в речах повелителя есть доля истины, и, кто знает, может быть, его решение поможет не только добиться мира, но всем им сохранить достоинство.

– Что вы скажете, уважаемый улу-карачи?! – не выдержал Сафа-Гирей.

Булат-Ширин едва заметно усмехнулся:

– Слова мудрых учат многому, но одну и ту же истину умники трактуют по-разному. Скажешь им «белое», и они облачат твои слова в одежды прекрасных речей, произнесёшь «чёрное» – уверят своим краснобайством всех вокруг, что так и есть на самом деле. У истины много лиц, повелитель. Легко замечать заблуждения других, но трудно заметить свои. А правители часто любят разбираться в ошибках подданных, но скрывают при этом собственные упущения, как пойманный вор старается упрятать отмычку в рукаве. Вы, повелитель, обвиняете нас в отсутствии мужества, но забываете о том, что урусы едва не взяли Казань! Это не мы, господин, стояли под стенами Москвы, это воины князя жгли наши дома и убивали казанцев. Вам хочется потешить своё самолюбие, великий хан, отчего же вы не потешили его на поле битвы?! Почему там вы не показали народу, которым правите, свою силу, мужество и доблесть?!

Сановники притихли, они не могли понять, чего же желает улу-карачи, а Булат-Ширин продолжал, храня на лице непроницаемое, холодное равнодушие:

– Вы желаете заявить московскому государю о своих требованиях – заявляйте, повелитель! Но помните: ненасытное честолюбие помрачает ум, и помрачённый не замечает грозящих ему опасностей.

Ширинский эмир спустил ноги с сидения, поднялся и, не глядя ни на кого, покинул заседание. Волнение охватило вельмож великого дивана, они принялись яростно спорить, порой не замечая, что противоречат собственным речам и думам. Одна лишь ханбика Гаухаршад продолжала дремать на своём широком кресле, подобрав под себя ноги в расшитых туфлях. Она словно не замечала царившей вокруг суматохи и, казалось, мечтала только об удобной постели и мягкой подушке.

На следующее утро гонец повёз в Москву письмо, которое содержало требования молодого хана Сафа-Гирея. С посланием этим согласились не все эмиры, но перечить открыто не стали. Втайне каждый думал: «Если великий князь согласится с условиями повелителя, в том будет и наша победа. А разгневается – всегда можно заявить о своём несогласии с произволом молодого хана».

Ханбика Гаухаршад окончательно переселилась в столицу. В имении, где она прожила около двадцати лет, теперь оставались лишь старый управляющий, прислужницы, неугодные госпоже, садовник и старик-привратник. Ханбика напоследок выглянула из возка: кованые ворота имения медленно закрывались за ней. Старый привратник качал трясущейся головой, его узловатые пальцы тянули створки ворот из последних сил, и они поддавались ему со скрипом. Имение, которое отошло Гаухаршад по наследству от единственного брака ханбики, уходило в прошлое. Оно казалось ей отныне таким же старым, разваливающимся стариком, как этот ненужный ей раб-привратник.

В Казани Гаухаршад ожидал роскошный дворец, отданный в её полное распоряжение старшим братом – ханом Мухаммад-Эмином. Этим дворцом некогда владел отец. Гаухаршад всегда с завистью посматривала на плотно захлопнутые ворота Кичи-Сарая[128], на его высокие стены, за которыми цвели и благоухали сады, в миниатюре повторяющие ханские. Гаухаршад слышала от близких отцу слуг названия самых роскошных уголков – Аллея Павлинов, Розовый Сад, Беседка «Закат солнца». Повелитель Ибрагим проживал в этом дворце, будучи солтаном, вторым сыном правящего хана Махмуда. После воцарения Ибрагима на троне Казани Кичи-Сарай опустел. В нём хозяйничали лишь слуги, которые следили за порядком в большом доме, и садовники пестовали сад, словно в любую минуту ожидали появления господина. Увы, долгие годы никто не переступал порога роскошного дворца. Мухаммад-Эмин в своём завещании отписал Кичи-Сарай ханбике Гаухаршад, как последней представительнице угасшего рода Улу-Мухаммада. Но и она не сразу осмелилась переселиться сюда. Ей было покойней проживать в имении и наблюдать за интригами столичных вельмож издалека. Гаухаршад казалось выгодным сохранять лицо затворницы, которую не интересовали государственные заботы. Она посещала заседания дивана со скучающим и равнодушным видом, и многие были обмануты видимостью её равнодушия. Ханскую дочь воспринимали как почётную реликвию старого рода, единственное живое упоминание имени основателя страны.

Но в эти решающие для Казанской земли дни она пожелала выйти из тени. Дворцовые битвы звали деятельную госпожу. Время тайных интриг уходило в прошлое. Ханбика решилась показать всему дивану и народу, кто правил ими, и как часто она стояла за спиной тех, кто принимал судьбоносные решения для страны. Гаухаршад въезжала во дворец, которым владел её отец. Этим шагом она желала показать всем казанцам, что ханбика жива и достойна восседать рядом с повелителем, что её слово – это не слово женщины, а глас государственного деятеля. Никто ещё не знал о её переезде в Кичи-Сарай, могущественные карачи и благородные придворные готовились к церемонии встречи московского посла. Этому послу казанцы должны были дать присягу в вечной верности. И то было переломное время для всего Казанского ханства[129].