На ночлег казанское войско остановилось на берегу Оки. Шатры не раскидывали, не располагались привольно, как раньше, а лишь разожгли костры, устраиваясь вокруг них. Опасались внезапного нападения врага, оттого и вели себя осторожно, с оглядкой. Никто не мог поручиться, что большое войско московитов не идёт по следу обидчиков Земли Русской.

Ночь обещала быть холодной. У костра, где расположился повелитель, нукеры набросали две большие охапки хвороста и крупные сучья с пожухлыми листьями. Мухаммад-Эмин устроился на седле, покрытом попоной, накинул на плечи меховое покрывало. Его била дрожь, и он чувствовал скорое приближение болезни, но виду не подавал. Никто не должен был заметить его слабость. Мухаммад-Эмин прикрыл глаза, монотонно покачиваясь, ловил зябкими ладонями тепло, идущее от костра. Он слышал за спиной сдержанный шум большого лагеря, занимавшегося своими нехитрыми хлопотами, ощущал, как никогда, острое одиночество.

Он был подобен большому дереву, выросшему из семени, которое капризный ветер вознёс на крутой яр. Хан был так же могущественен и недоступен и так же нескончаемо одинок. Повелитель никому не мог доверить метаний своей души, открыть тайников сердца. Он сделал то, что требовали от него казанские вельможи: нарушил мир с Москвой. Он сделал то, чего ждал от него народ: изгнал из ханства урусов, которые осмелились поставить свой сапог на шею вольнолюбивым казанцам. Но сердцем, самым заветным уголком своей души Мухаммад-Эмин стоял за мир с сильным и опасным соседом. Союз с Великой Степью, на который его толкали могущественные карачи, не мог быть прочным. В кочевой орде столько же улусов, сколько проса в торбе у лошади. И в каждом улусе сидит господин, не желающий перед кем-либо склонять голову, и каждый раз взбрыкивающий, если ногайский беклярибек пытается накинуть узду на него. В голове у кочевников, как в тёмном, бездонном колодце: не прочесть ни одной мысли, ни одного желания. Их лица непроницаемы, а душа загадочна. Сегодня они скачут рядом с тобой стремя о стремя, а завтра поворачивают своего коня вспять.

У костра почудилось движение, и задремавший Мухаммад-Эмин вскинул голову. Есаул доложил о прибытии десятка, посланного проведать, нет ли за казанцами погони.

– Воины прошли по нижегородской дороге, великий хан. Везде тихо, урусов нигде не видно, – говорил есаул, почтительно склонив голову в лисьем малахае.

Есаул избегал смотреть в глаза повелителя. Он весь вечер бродил среди костров, где грелись и принимали пищу воины. Сотник всё слушал и примечал. Казаки выражали недовольство своим бегством. Их сумы зияли пустотой, а пленники, которых они захватили в окрестных селениях, не превышали и сотни. В их котлах вместо жирного мяса кипела пустая похлёбка, приправленная горстью муки, и лагерь не наполнялся визгом женщин, которые веселили сердца воинов, наполняли души осознанием могущества победителей. Есаулу хотелось сказать об этом хану, но он не осмеливался говорить так прямо с казанским господином, языку же придворных – изворотливому, изысканному, воин обучен не был.

Мухаммад-Эмин повёл плечами, оглядел лагерь, готовившийся ко сну.

– Значит, урусы не идут по нашим следам?

– Нет, мой господин, они не осмелились. – Военачальник таил в сердце надежду, что хан и сам догадается, как поступить дальше. Он заискивающе заглядывал в лицо господину: – Какие будут приказания, повелитель?

Мухаммад-Эмин одним рывком поднялся на ноги. Он и сам знал то, о чём недоговаривал есаул: воинам требовалась добыча. Воины не должны приходить из похода пустыми.

– Прикажите раскинуть шатры! – голос хана звучал уверенно. – На ночь отправьте караулы по всем дорогам. А утром пойдём вдоль реки, здесь немало селений, а местные жители славятся как хорошие охотники!

– Меха, – мечтательно протянул есаул, довольно сморщил своё продублённое солнцем лицо.

– И не одни меха! – Хан взглянул на воина уже с жёсткостью, как настоящий повелитель, принявший нелёгкое, но необходимое решение. – Прикажите прислать с обоза невольницу, сегодня мне нужны услуги женщины.

В раскинутом шатре Мухаммад-Эмин с облегчением откинулся на мягкие шкуры. Расторопный есаул привёл девушку, наспех закутанную в покрывало, толкнул её в угол:

– Мой господин, высокочтимый мурза Булат-Ширин прислал вам свою невольницу. Все женщины в обозе грязные и обозлённые, как дикие кошки, я не нашёл среди них достойной согреть ваше ложе.

Хан недовольно нахмурился. Женщина требовалась ему не для того, чтобы предаваться утехам любви. Перед лицом слабой полонянки он хотел открыть болезнь, которую скрывал от своих вельмож и воинов. Женщина могла заварить ему трав и посидеть у его постели до рассвета, как это делала в детстве мать. Мухаммад-Эмин улыбнулся далёкому воспоминанию, внезапно вспыхнувшему перед глазами. Он хотел прогнать девушку, посланную ширинским мурзой, но не стал этого делать. Как только есаул покинул шатёр, хан поманил её рукой. Девушка подобралась поближе, откинула покрывало. Она оказалась не красавицей, но имела приятное, круглое лицо в веснушках, маленький подбородок с ямочкой и большие серые глаза. Девушка была явно не булгарских кровей и не из кочевниц, которых любили брать в услужение за их преданность хозяевам.

– Как зовут? – спросил он тихо.

– Айша, – отвечала она, опуская длинные, лучистые ресницы.

– А как звали там, где ты родилась?

Она непонимающе вскинула глаза, взгляд удивлённый и немного наивный. Поняв, что хочет узнать повелитель, девушка смутилась, затеребила край покрывала:

– Анной, мой господин.

– Из урусов?

Она отрицательно качнула головой:

– Из Киева, господин.

– Хорошо. – Он устало прикрыл глаза, пот потёк по его лбу, по обритой голове. Девушка робко коснулась пальцем тёмных струек, вскрикнула испуганно:

– Повелитель, вы больны, ваша голова горяча, как жаровня на углях!

Он поймал её руку, остановил невольницу, готовую звать на помощь, прижал дрожащую ладонь к пухлым девичьим губам:

– Тише, Айша, не надо кричать, не надо никого звать. Лучше завари мне трав. Ты же понимаешь в этом? – с надеждой спросил он.

Она быстро закивала головой:

– Да, повелитель, раньше я служила у табиба и научилась готовить любовные напитки. За это меня и купил господин мурза. Но я умею готовить и лечебные отвары, только у меня нет снадобий от жара.

– Они должны быть там. – Мухаммад-Эмин махнул слабой рукой в сторону сундука. – Если понимаешь в снадобьях, найдёшь нужные мне травы.

Хан забылся в недолгом сне, проснулся оттого, что девушка пыталась приподнять его отяжелевшую голову. Сонными глазами он разглядел фарфоровую чашечку у лица. Резкий травяной запах питья дразнил обоняние. Пересохший язык едва двигался во рту, и Мухаммад-Эмин приник к тонкому краю чашки, как к роднику с живительной водой. Осушив чашу, он откинулся назад на подушки, и ощутил, как ласковая женская рука отирает пот со лба, с висков, укутывает его бьющееся в ознобе тело. Невольница поила его отваром всю ночь, убаюкивала протяжными, мелодичными песнями на незнакомом языке. Под этот тоскливый напев он проваливался в бредовый сон, где боролся с огромными дивами и порывался бежать от тяжести, давившей грудь.

На рассвете Мухаммад-Эмин пробудился выздоровевшим. Он огляделся, смутно припомнил прошедшую ночь. Взгляд зацепился за фаянсовый белый кувшин с синей росписью, вспомнилось, как невольница наливала из него пахучей струйкой снадобье, которое поставило его на ноги. Серебряная крышка кувшина отливала светло-серым блеском, точно таким, как большие глаза девушки. Хан приподнялся и в сумерках шатра разглядел невольницу. Девушка спала у его ног, свернувшись в клубочек, и он испытал внезапную нежность к ней. Когда мужчина коснулся её мягкого плеча, невольница тихо забормотала что-то, приникла к нему. Он гладил её мягкие, пахнувшие травами волосы, а когда она открыла ещё непонимающие со сна глаза, приник к полураскрытым девичьим губам…

Из похода казанское войско возвращалось без желанной победы, но нагруженное немалой добычей. Стотысячная рать, собранная по приказу великого князя Московского в Муроме, так и не выступила из города[75]. Казанцы безнаказанно прошлись по берегам Оки, сожгли десятки поселений, угнали скот и увезли собранный урожай. За обозом потянулись длинные вереницы пленных. Великий князь Иван, как только узнал о столь явном предательстве казанского хана и о позорной трусости собственных воевод, слёг окончательно. Вскоре государя, правившего Московской Русью сорок три года, не стало. В великое княжение вступил наследник государя – Василий III. На Руси наступал год 1506-й.