Гаухаршад скакала на коне, нахлёстывала его по взмокшим бокам камчой. Чёрный красавец, подчиняясь её желанию, мчался вдоль берега Итиля и то взлетал на пригорок, то спускался по широкой тропе в лесную чащу. Она озорно смеялась, время от времени оглядывалась и искала взглядом отставшего от неё брата. Мухаммад-Эмин нагнал её уже на равнине, на большом лугу, где поднималась сочная зелёная трава. Ханбика спрыгнула с коня, улыбаясь досаде старшего брата.

– Я не знал, что ты так искусна в скачке. Подумал, что конь понёс.

Гаухаршад любовно похлопала жеребца по густой гриве, куда были вплетены серебряные колокольчики:

– Он горяч, но ещё ни один конь не скидывал меня!

Из лесочка на простор луга вылетела охрана повелителя, но заметив, что господин спешился и беседует с ханбикой, нукеры осадили коней, смущённо затоптались на месте. Мухаммад-Эмин одарил телохранителей презрительным взглядом:

– Завтра же велю сменить всех. Они похожи на неповоротливых верблюдов!

Горячая ручка ханбики легла на ладонь брата:

– Стоит ли сердиться, повелитель, испытай их в важном деле, а не справятся, отправь пасти свои табуны.

– Какое же дело я могу им поручить, если они не в силах нагнать даже слабую женщину?

– О, брат мой, – она лукаво рассмеялась, – но и вы не смогли нагнать меня, пока я того не пожелала.

Мухаммад-Эмин нахмурился, отвернувшись, с преувеличенным рвением принялся подтягивать подпругу коня. И Гаухаршад сжалилась, пояснила:

– Открою вам тайну, моего скакуна не нагнать никому! У улу-карачи Кель-Ахмеда лучшие аргамаки во всей Казанской Земле, скакуны из ваших конюшен не в силах соперничать с быстротой копыт коней эмира.

– Вы словно гордитесь своим мужем, сестра, или ставите его превыше хана? – неожиданно спросил Мухаммад-Эмин. Он не думал, что так быстро придёт к этому разговору, но ханбика, казалось, подтолкнула его к тому, что повелитель так долго держал в своей душе.

…К началу лета в Казани окончательно сложился заговор против могущественного улу-карачи. Беспощадная жестокость ширинского эмира, его властолюбие и нетерпимость к другим знатнейшим карачи нажили Кель-Ахмеду немало недоброжелателей. Нашлись нежданные союзники среди тех, кто долгое время придерживался политики «русской» партии, но сейчас пожелал бороться на стороне хана в надежде оттеснить непревзойдённого улу-карачи. Те же, кто всегда стоял за союз с Востоком, за годы правления Кель-Ахмеда немало пострадали от произвола ширинского рода. Теперь они готовы были сложить головы за предводителя, осмелившегося свалить хитрого и опасного эмира. Только одно останавливало молодого хана: сестра. Она казалась вполне счастливой, будучи замужем за Кель-Ахмедом. Как он мог лишить её простого женского счастья? И какой удар мог нанести, оставив Гаухаршад вдовой?

– Что же ты молчишь, сестра? – осторожно переспросил Мухаммад-Эмин. – Или уста твои сковала привязанность к супругу, и ты боишься неверными речами нанести вред достопочтенному улу-карачи?

– Во мне нет страха, повелитель, – отвечала она. – Хочу лишь узнать, если я помогу убрать эмира Кель-Ахмеда с вашей дороги, не стану ли в очередной раз жертвой отвратительного торга?

Мухаммад-Эмин открыл рот от удивления:

– О Аллах, кто же говорит в тебе: женщина или сам шайтан?

Гаухаршад рассмеялась:

– Разве вы не знаете, брат мой, шайтан бегает в крови человека по его жилам. Или вы не боролись с его пагубным влиянием? А я хочу быть госпожой своей жизни! Пообещайте, когда я стану вдовой, вы не станете заставлять меня выйти замуж. Если пожелаете, я скроюсь на время в имении, пусть злые языки решат, что ханбика всю жизнь будет предаваться скорби по усопшему супругу. Не молчите же, Мухаммад-Эмин, я знаю, вам нужна такая союзница! Никто не изучил Кель-Ахмеда лучше меня, никто, кроме меня, не знает, каким оружием можно уничтожить вашего опасного противника!

Хан задумчивым взором скользнул по лицу сестры:

– Но я не думал о том, чтобы убить ширинского эмира. За его спиной стоит могучий род, десятки знатнейших мурз, тысячи воинов.

– Диван может приговорить к смерти любого вельможу, предавшего страну!

– Но в чём, столь опасном, можно обвинить самого главу дивана?

– Доверьте это мне, повелитель. – Ханбика вставила ногу в посеребрённое стремя и легко взлетела в седло. – Я сообщу вам, как только всё будет готово.

Мухаммад-Эмин проводил Гаухаршад удивлённым и одновременно восхищённым взглядом. Его сестра, пожалуй, стоила десятка вельмож-заговорщиков, и сейчас её изворотливый женский ум мог принести больше пользы общему делу, чем даже открытое восстание народа.

Главный хаким[61] Казанского ханства получил этим утром тайное послание от хана Мухаммад-Эмина. Повелитель просил почтенного хаджи Сулеймана принять его сестру – ханбику Гаухаршад, но оставить визит госпожи в полной тайне. С той минуты, как он получил послание правителя, главный хаким не находил себе места. Прихрамывая, он ходил взад-вперёд по длинному залу с колоннами, где волею Аллаха по традиции вершил высший суд Шариата. Здесь почитаемый всеми хаким любил произносить нравоучительные речи:

– Шариат, дарованный нам мудростью Аллаха, образуется из законов. Он подобен забору, окружающему сад познания Всевышнего Судьи нашего. Непросвещённым людям нужна ограда, чтобы не преступили они черту из сада веры в хаос безверия!

Сейчас его почётное место на высоком возвышении пустовало. Хаджи Сулейман не мог заставить себя заняться накопившимися бумагами, чтобы в потоке обыденных дел спокойно дождаться высокородную посетительницу. Казанский хаким, достигший высшей судебной должности великого улуса, имел в своей долгой жизни всё. Он был рождён в знатной и богатой семье, долгие годы учился в признанном куполе ислама на Востоке – в благословенном городе Бухаре. Вернувшись в Казань, Сулейман прослыл самым беспощадным кадием одного из ханских округов. А вскоре Всевышний вознаградил его рвение и труды главным чином среди всех судей страны. Одного только не дал Аллах смиренному рабу своему – телесной красоты. Хаким Сулейман был рождён горбатым. И как все смертные, наделённые этим уродством, казанский хаким имел длинные, обезьяньи руки, впалую грудь и сгорбленную спину. Мало кто замечал его уродство, когда судья восседал на своём возвышении в зелёном тюрбане и белом халате, накинутом на плечи. Праведность и возвышенность Сулеймана-хаджи, говорившего устами Шариата, никем не оспаривалась. И только приближённые помощники хакима и его слуги знали, каким завистливым и злобным нравом обладал их господин.

Хаджи Сулейман устал метаться по залу, позвонил в колокольчик. Прислужник в коротком казакине торопливо вбежал на зов господина.

– Госпожа ханбика ещё не прибыла? – ворчливо вопросил хаким.

– Привратник не докладывал о появлении высокой госпожи, – кланяясь, отвечал слуга.

Сулейман уставился на покорно склонившего голову прислужника, глаз господина задёргался от гнева:

– Поистине я окружён одними глупцами! Привратник стоит у ворот, а госпожа ханбика должна прибыть незамеченной через садовую калитку! Разве я не говорил тебе об этом, мерзкое животное?

Хаким ударил прислужника посохом с такой силой, что невольник упал на выложенный мраморными плитами пол. Он привычно прикрыл голову руками и запричитал:

– Пощадите, господин, я хорошо понял ваши слова, а потому поставил привратника у садовой калитки, чтобы узнать о появлении высокочтимой госпожи!

– Исчадие ада, достойный сын отца своего – Шайтана, ты заставляешь меня волноваться из-за твоей непроходимой глупости! Я говорил, что о моей встрече с госпожой не должен знать никто, кроме тебя, а ты сообщил об этом болтливому привратнику. А он от скуки разболтает о моей встрече с ханбикой каждому встречному водоносу и носильщику!

Хаким вновь замахнулся посохом, но слуга торопливо выставил руку, защищаясь, быстро заговорил:

– Дозвольте сказать, мой могущественный господин, как мог я забыть ваши слова. Каждое ваше слово для меня подобно драгоценной жемчужине, и я внимаю их мудрости и красоте. Мой господин, привратник, которому я поручил открыть калитку для госпожи, немой. У вашего слуги нет языка, и он не сможет никому сообщить о вашей посетительнице, к тому же он так бестолков, что едва ли поймёт, какая важная особа прибыла к нам.

Сулейман неторопливо опустил посох:

– Помоги мне накинуть халат.

Прислужник поспешил исполнить повеление хозяина.

– Ты увёртлив, как рыба, пойманная в воде. Сколько ни хватай, всё равно ускользнёшь! – с одобрением произнёс хаким. – Ступай же к привратнику, узнай новости.

Но прислужнику не пришлось отправляться в сад. Створки высоких дверей, расписанные излюбленными изречениями Пророка Мухаммада, распахнулись и впустили невысокую женскую фигурку, закутанную в простое покрывало. В первый момент праведному судье показалось, что к нему явилась обычная просительница, но женщина приоткрыла покрывало, и вид блеснувших многочисленных украшений убедил Сулеймана-хаджи в обратном.

Он торопливо отослал слугу и, прихрамывая, приблизился к ханбике. Судье хотелось встретить госпожу во всём своём величии, на возвышении, где он ощущал себя могущественным вершителем судеб человеческих, но теперь думать об этом было поздно.

– Не забурлили ли воды Итиля, высокородная ханбика?! Мог ли я подумать, что когда-нибудь увижу вас в этом пристанище священного Шариата? – любезно произнёс Сулейман. Он сверлил открытые его взору глаза ханской сестры, словно пытался проникнуть в её мысли.

– Видит Аллах Всезнающий, нелегко дались мне шаги к вашей обители, о праведный хаким. – Скорбные нотки в чувственном голосе ханбики окончательно сбили с толка Сулеймана-хаджи. Он прокашлялся, стараясь оттянуть время, и всё ещё надеясь, что ханбика сама раскроет тайну своей печали.

– Э-э, – протянул он, заметив, что молодая женщина принялась отирать выступившие на глазах слёзы. По своему опыту хаким знал, женские слёзы могли затянуться надолго. – Могу ли я взять себе груз ваших горестей, достойная госпожа?

– О! – с жаром воскликнула Гаухаршад. – Этот груз смогут выдержать только ваши плечи, всезнающий хаким! Наслышана я, что нет во всей Казанской Земле более мудрого и бесстрашного судьи, чем вы, праведный Сулейман-хаджи!

Тонкая лесть, словно бальзам, пролилась на душу Сулеймана, но он и виду не подал, как ему приятны слова столь высокородной госпожи. Жизнь научила его не попадаться на сладкую приманку слов, которые испарялись в воздухе, как только их произносили.

– О чём же пойдёт речь, высокочтимая ханбика? – не меняя непроницаемой маски на лице, бесстрастно спросил судья.

Гаухаршад торопливо распахнула покрывало и вынула из-за пояса, сверкнувшего россыпью дорогих камней, белый свиток:

– Возьмите, господин хаким, отныне я вверяю судьбу нашего государства в ваши праведные руки! Прочтите этот яд предательства, который извергнул из себя мой недостойный супруг, и судите, как вам велит суд Всевышнего.

В первое мгновение Сулейман-хаджи онемел, но протянутый ему свиток взял. Бумага жгла ладонь. Никогда ещё его руки не касались столь опасного дела.

– Повелитель знает? – тихо спросил он.

Гаухаршад вскинула голову, увенчанную скромным калфаком, и произнесла:

– Великий хан уповает на вашу правдивость и честность! Он ждёт, что главный хаким Казанской Земли исполнит свой долг!