Вернувшись из Москвы, Мухаммад-Эмин прожил в Кашире ещё полгода. Размеренная жизнь провинции способствовала состоянию ожидания, в каком находились царственные супруги. Фатима-ханум писала длинные письма в Ногаи. Но до поры до времени свитки эти укладывались в резной сундучок из рыбьего зуба. Драгоценный ларец надёжно охранял чаяния молодой женщины. Здесь таились мысли о воле, горячее желание вырваться на просторы Казанского ханства, окунуться вновь в жизнь большого мусульманского города, ощутить себя могущественной повелительницей.

В эту суровую зиму юрт, которым правил отец Фатимы, откочевал к тёплым пастбищам. По слухам, и сам великий беклярибек отправился к берегам Каспия, покинув дворец в Сарайчике. Фатима писала письма про запас, чтобы с первыми же вестниками весны отправить их к подножию трона ногайского правителя. Отец однажды уже исполнил её просьбу и направил могучие силы воинственной орды на берега Итиля, но тогда неудачи сопутствовали грозному ногайскому войску. Она знала взрывной, неуступчивый характер отца. Беклярибек Муса был одним из первых правителей независимой Ногайской Орды, который покушался на власть свободолюбивых мурзабеков. В его притязаниях на безраздельную власть в Степи мог помочь крепкий, дружественный союз с соседней страной. А для того он должен был вернуть на казанский трон зятя – хана Мухаммад-Эмина, который прозябал под рукой стареющего московского правителя. Фатима предчувствовала: отец лелеял в мыслях новый поход на казанские земли, а её письма могли подтолкнуть его к действию.

Но нежданные, радостные вести обрушились на голову супругов гораздо раньше весны. В один из вечеров, когда метель закручивала снежные вихри и наметала у заборов высокие сугробы, к дому каширского наместника подъехал гонец. Весь в снегу, он ввалился в горницу, пал на колени и протянул Мухаммад-Эмину кожаный мешочек с грамотой.

– От батюшки великого князя Московского к Эмину Каширскому, – простуженно прохрипел гонец.

Мухаммад-Эмин укрылся с известием в опочивальне. Туда попросил принести огня. Кожаный мешочек лежал на дубовой столешнице, и взгляд хана так и тянулся к нему. Дьяк-толмач прибежал через час, – хмельной, с заледенелой на ветру бородой. Мухаммад-Эмин взглянул на него осуждающе, но выговаривать не стал, лишь сунул послание московского правителя в руки толмача:

– Читай!

От каждого переведённого дьяком слова хан вздрагивал, как от удара, тело трясло мелкой дрожью нетерпения. Так и хотелось вырвать жёсткий лист у пьяного грамотея, да только не разобрал бы ни одной буквы в хитросплетениях славянской вязи. Но вскоре толмач управился со своим делом, перечитал грамоту уже быстро и споро, проливая на душу Мухаммад-Эмина целебный бальзам:

– Отписывает вам великий государь, что брат ваш Абдул, управлявший волей великого князя ханством Казанским, был пойман на лжи и предательстве и ныне препровождён в заточение на Белоозеро. Государь приказывает вам явиться в Москву за высочайшим благословением его, а оттуда проследовать на ханство, как того пожелала вся Земля Казанская.

Мухаммад-Эмин перехватил грамоту, подложил её ближе к свече, старательно вглядывался в непонятные буквы.

– Всё верно перевёл? – спросил осевшим голосом.

– Да, всё слово в слово, как великим князем писано.

Ещё не веря в счастье своё, Мухаммад-Эмин непослушной рукой вынул монету, бросил дьяку:

– Ступай, толмач, оставь меня одного.

А как только за урусом захлопнулась дверь, хан пал на колени. Час молитвы ещё не настал, но Мухаммад-Эмин готов был молиться всю ночь. И в молитвах своих смиренных и благодарственных он поминал не только своё нежданное возвышение, но и участь брата незавидную. Не желал Мухаммад-Эмин для него такого тяжкого наказания, в том мог поклясться перед Всевышним, но злой рок распорядился по-своему: даровал одному брату высокое звание и ханство, а другому – каменную келью северной тюрьмы.

В столице великокняжеской царственные супруги пробыли недолго. Великий князь привёл Мухаммад-Эмина к клятве о верности и союзе с Московией да благословил на долгое правление. За день до отъезда вывел к молодому хану женщину, закутанную в покрывало.

– Наслышан я, по законам вашим мужчина берёт в жёны вдову покойного брата. Верно ли это, наречённый сын мой Эмин?

Мухаммад-Эмин с удивлением взирал на дрожавшую женскую фигурку и, не зная, чего ждёт от него московский господин, вопросительно заглянул в глаза Ивана III.

– Всё верно, великий князь, – отвечал с неуверенностью Мухаммад-Эмин.

Московский государь усмехнулся:

– И в свите твоей, я наслышан, мулла имеется.

Мухаммад-Эмин почувствовал, как заныл от напряжения затылок, и холодный пот потёк струйкой по виску.

– Вы, господин великий князь, вере моей препятствий не чинили. И люди мои смиренно возносят молитвы к престолу Аллаха, как же без муллы?

– Я не ставлю веру в вину тебе, сын. Об ином речи наши. Избавь меня и двор мой от ноши непосильной, забери в Казань вдову брата своего сводного Али. – Он подтолкнул женщину к Мухаммад-Эмину. – А коли дело сладится, пусть ваш мулла и соединит вас в браке. Покрывало-то отверни, взгляни на бабу, нравится али нет?

Мухаммад-Эмин ослушаться не посмел, дёрнул покрывало. Открылось лицо смуглое и исхудавшее с чёрными ввалившимися глазами. Да и платье – не платье, а отрепья.

– Ты не смотри, что так одета, – с досадой молвил старый князь. – Не желает баба менять своих одежд, сколько ей боярских нарядов предлагали, от всего отказывается. Упряма и зла, как чёрт из преисподней, прости меня Господи! – Иван III привычно перекрестился. – Как муж её помер в вологодской тюрьме, совсем с ней сладу не стало.

При упоминании о знатном пленнике, бывшим сводным братом ему, Мухаммад-Эмин вздрогнул. Подумал о том, что место покойного хана Ильгама в Московии ныне занял родной брат, кровь какой ближе и не бывает. И словно подуло могильным холодом от этой мысли, заболело, заныло сердце. Хотелось спросить об Абдул-Латыфе, об участи его, но не посмел. Пока не остались позади границы Московского княжества, он и сам в руках Ивана III, а вдруг не понравится великому князю сердобольность его.

– Берёшь новую жену?! – нетерпеливо спрашивал великий князь, не понимая, отчего так долго молчит Мухаммад-Эмин.

Глаза женщины умоляюще уставились на хана. Истинный мусульманин, мог ли он отказать правоверной? Подумал, что и в Казани его добропорядочный шаг воспримут как дело, угодное Аллаху.

– Беру, – кивнул он неспешно и опустил покрывало, только бы не видеть почерневшего, измученного лица женщины. Но всё же спросил тихо: – Как зовут тебя?

– Урбет, – еле слышно выдохнула она.

Он успокаивающе погладил её дрожащую руку:

– Сейчас же велю достопочтенному хазрату Сабиту подготовиться к никаху.

Женщина поспешно опустилась на колени, приникла к его сапогам. Молодой хан смутился, видя внимательный взгляд московского князя, помог пленнице подняться и мягко произнёс:

– Иди же, Урбет, готовься к священному обряду.

Он поспешил закончить это дело, вызвал прислужниц Фатимы, и те увели женщину. А как совершили никах, Мухаммад-Эмин позабыл о своём приобретении.

На следующий день ханский поезд, который растянулся по заснеженной дороге десятками возов и крытых повозок, в сопровождении двух сотен всадников направился к казанской границе. К началу весны, успев до разливов рек и озёр, казанский хан благополучно прибыл в свою столицу.

Казань, как беспечное дитя, радуясь, встречала очередного повелителя. Казанцы когда-то проявили полное равнодушие к его судьбе, ныне Мухаммад-Эмин был вновь на вершине власти и могущества, и эмир Кель-Ахмед радушно улыбался молодому господину. Казалось, он не помнил, что сам в своё время приложил руку к изгнанию хана. Удивился Мухаммад-Эмин и когда из пышной свиты улу-карачи вывел за руку молодую женщину с царской осанкой.

– Дозвольте склониться к вашим ногам, брат мой, – с лукавой улыбкой на губах молвила ханбика.

Мухаммад-Эмин, видевший свою сестру лишь в младенческом возрасте, был немало поражён.

– Гаухаршад?! Ты ли это, любимая сестра моя? – Он обнял её с пылом брата, заглянув в смеющиеся глаза.

Когда-то Гаухаршад писала Мухаммад-Эмину длинные письма из Крыма. Ему нравились смелые суждения этой девочки, она была совсем не глупа, его маленькая сестра. Теперь она была здесь, рядом. Одно смущало и омрачало его радость: Гаухаршад стала женой злейшего врага – улу-карачи Кель-Ахмеда. И хоть ныне, по большому счёту, и ему, эмиру ширинскому, был обязан Мухаммад-Эмин своим возвышением, но не мог он позабыть ни своей ссылки, ни заточения младшего брата. Однако хан нашёл силы улыбнуться главе дивана, растянул непослушные губы до боли в сведённых скулах так, что обнажились крепкие белые зубы:

– Я счастлив видеть вас, моя сестра, и вас, высокопоставленный эмир Кель-Ахмед!

«Придёт моё время, – думал он привычно. – Надо только взойти на трон и найти сторонников делу своему, а там берегись, разрушитель ханского рода! Никогда не бывать Ширинам превыше рода великого Улу-Мухаммада!»