— Здравствуйте, садитесь. Я буду вести у вас русский язык и литературу. Я…

— Не волнуйтесь, гражданка учительница, возьмите себя в руки. Возьмите руки в руки — они у вас дрожат. Ха-ха-ха! А сколько вам лет?

— Пожалуйста, тише. Прежде чем заговорить на уроке, нужно попросить разрешения учителя. Зовут меня Галина Глебовна. Я буду вашим классным руководителем, и…

— Прошу разрешения! Вы наш ру-ко-во-ди-тель, а как вы будете нами руководить? Вы же боитесь нас? Честно?

— Пожалуйста, не кричите. Все, что нужно, я скажу сама, а прерывать говорящего просто неприлично.

— Я прошу разрешения! А приличиям вы тоже будете нас учить?

— Да, вести себя прилично — тоже. Пожалуйста, помолчите: вы мешаете. Теперь я хотела бы с вами познакомиться. Я…

— Мы тоже! Так сколько же вам лет? Откуда вас к нам прислали? Вы не замужем? Да не краснейте вы, а то мы влюбимся! Хо-ха-ха!

— Если вы не перестанете кричать, я вынуждена буду…

— Что, гражданка учительница, что, моя хорошая? Написать ксиву режиму на хама? Вложить хозяину? Или что? Вы нас не бойтесь: волки в клетке! А я тоже пуганый, режима с хозяином не боюсь и дрессировке не поддаюсь! Хо-хо-ха-ха…

— Я вынуждена буду попросить вас с урока, потому что вы мешаете.

— Вы-нуж-де-ны попросить? Это как? Я хозяина который год вынуждаю, а он никак меня не попросит из этого заведения в клеточку… Воспитывать, говорит, буду, может, человеком станешь, рецидивист проклятый. А вы сразу — попросить. Нельзя так, гражданка учительница, без терпения. Где же свобода слова?

— Свобода слова основана на уважении к людям, а спекуляция этой свободой называется демагогией.

— Ну и слова вы знаете, гражданка учительница! Нас вы им тоже научите? Да? Ладно, молчу, молчу. Не люблю, когда хорошенькие девочки сердятся. Хо-ха-ха!

— Да перестаньте паясничать.

— Опять не в масть?! Ладно, молчу.

— Тех, кого я сейчас буду называть, прошу вставать и говорить «здесь». Аверин Семен Николаевич!

— Тута я!

— Я прошу говорить «здесь», и, пожалуйста, вставайте, чтобы я быстрее вас запомнила.

— А ну, встань, зэка, когда тебя называют! Да уголовщина, что с нее спросишь? Хо-хо! Ха-ха! Хе-хе!..

— Боровиков Владимир Константинович! Кстати, в заявлении вы написали свое имя с ошибкой. Владимир — древнее русское имя, владыка мира.

— Ха-ха-ха! Имячко отхватил! Владыка мира! Не владеет даже парой сапог. Всю жизнь только им владеют… А вы, гражданка учительница, про все имена знаете? Владислав, к примеру?

— Владислав — владей славой… Барбаков Владислав Сергеевич.

— Это я и есть. Молодец, мамуля: имячко закатила… Хоть за это спасибо. Как родился, все славой владею. Потому и держат здесь, чтобы слишком далеко не пошла. Зовите меня просто Славик, за Сергеича не ручаюсь, кто его знает. Ха-ха-ха!

— Перестаньте, вы… вы даже себя не уважаете…

— А вот это, гражданка учительница, по-нашему дешевка называется, а по-вашему, как это, де-ма-го-гия? Над собой посмеяться можно, другому не давай. Понятно? Ничего, поймете, у вас еще все впереди.

— Вы весь урок будете кричать, Барбаков?

— А что, хлопнете дверью? Не надо, не уходите. «Только б нежной касаться руки, видеть глаз злато-карий омут, и чтоб, прошлое не любя, ты уйти не могла к другому». Не краснейте, это я не вам. Сережка Есенин — отрада души. Он не про вас… Продолжайте перекличку. Нас каждый день кличут. Привыкли. А мы посмотрим на вас, такую молодую. Хе-хе-ха! Только не кусайте губы, вам это не идет. И не смотрите на меня так, все равно я в вас не влюблюсь.

— Вы же обещали молчать, Барбаков…

— А вы и поверили? Да ну! Я прокурору говорил: скинь червонец, не буду я больше честных людей грабить, поверь слову. Не поверил. Старый знакомый, а не поверил. А вы так сразу и поверили? Смотрите, не доверяйтесь первому встречному… Ха-ха-ха! Ну, вот уже и звонок! А что вы обрадовались, гражданка учительница? Неужели мы вам так опротивели? Уже невмоготу? «Если б знала ты сердцем упорным, как умеет любить хулиган, как умеет он быть покорным». Приходите еще… учить нас приличиям. Хо-ха-ха! Рупь за сто, усвистит эта девочка от нас с попутным ветром, да и черт с ней. Любуйтесь, парни, пока не поздно. Ха-ха-ха! Ох-ха-ха-ха-ха…

Вот уже час я неотрывно смотрю в окно. Чуть покачивают черными парусами сосны: тайга — словно корабль в бесконечном плавании. Неяркая звезда, одинокий маяк, висит над тайгой. Она нужна этой темной таежной ночи.

А я не нужна здесь. Сегодня мне очень ясно показали это на первом же уроке. Я не успела сказать ни слова толком, не успела даже сделать перекличку.

Собственно, не было урока, был поединок, и победа — не за мной.

Барбаков хохотал зло, раскатисто и — искусственно. Он наклонял бритую голову, словно собирался бодаться, нелепо размахивал руками и выкрикивал всякую чушь. Голова у него большая, пересеченная белыми шрамами.

Но страшнее кривлянья и хохота были его глаза. Они не смеялись. Они словно умнее и сильнее его самого. Они выражали одну только мысль: уйди, я не хочу тебя видеть, не хочу, чтоб ты стояла передо мной, не хочу, чтоб ты говорила. Уйди!

А остальные — молчали. Ничего нельзя было прочесть в этих лицах. Словно сорок слепоглухонемых собрались на мой первый урок. Они не улыбались шуткам Барбакова, не поддерживали, не отвергали. Слушали и не слышали, смотрели и не видели. Мне начинало казаться, что передо мной не сорок, а один безразличный ко всему человек, в темной робе, с землистым лицом и бритой головой.

И я действительно обрадовалась звонку.

В учительской весело щебетала молоденькая Инна Николаевна. Меня спрашивали о чем-то, я отвечала невпопад и некстати улыбалась, хотя мне хотелось расплакаться и уйти. На то, чтобы продержаться в учительской, потратила я, кажется, последние силы. Потом у меня был еще урок в девятом классе. Я уже знала, что это лучший класс в школе, но мне было все равно. Тускло бубнила я о значении литературы. Не задала ни одного из намеченных вопросов, не делала пауз, чтобы не услыхать вопросов, — вообще не видела тех, кому говорила.

Директору я ничего не сказала. Не смогла.

Все началось с того, что камеры хранения на вокзале не оказалось. На вопрос о ней пожилая железнодорожница презрительно расхохоталась:

— Много чести для такого… города!

Последнее слово она произнесла с таким выражением, что приподнятое, легкое настроение, не покидавшее меня всю длинную дорогу, мгновенно улетучилось. Стало тревожно и смутно. Яростно выхлестывал ледяной дождь. Продрогшие пассажиры бросались наперерез редким автобусам и набивались в них до отказа. Отчаянно ругались шоферы, требуя закрыть двери.

Пробивной силы у меня не хватило, и я не смогла сесть ни в первый, ни во второй, ни в третий автобус. Больше часа простояла, не зная, что предпринять.

Вдруг подошла ко мне высокая седая женщина в плаще, подняла один из моих чемоданов и сказала:

— Ого! С таким грузом можно до ночи простоять и в сосульку превратиться. Попробуем вместе?

Не дожидаясь ответа, она легко вскинула на плечо мой рюкзак и потянула меня к очередному автобусу.

— Ну теперь уедем, — засмеялась седая женщина, когда мы кое-как влезли в автобус и оказались притиснутыми к шоферской кабине — ни рукой шевельнуть, ни ногой.

Тут только я по-настоящему разглядела свою попутчицу, увидела, что она моложе, чем показалась мне с первого взгляда. Старила ее только ранняя седина.

— Мне у гостиницы, — робко предупредила я.

— Дальше автобус и не идет. Кстати, мне тоже в гостиницу, — ответила женщина.

Через полчаса автобус остановился. Я ступила на землю, размытую дождем, и, ойкнув, присела. Ноги не слушались — одеревенели. Спутница поддержала меня за локоть.

На окошке регистратуры в гостинице висела табличка: «Свободных мест нет». Я растерянно посмотрела на седую женщину. Она улыбнулась:

— На одну ночь найдут, куда нас поместить, а там видно будет.

В гостинице попутчицу мою встретили как давнюю хорошую знакомую. Она показала на меня:

— Нас сегодня двое.

— Только на одни сутки, Таисья Александровна. Уж простите, но все места забронированы, — извинялась регистраторша, принимая наши паспорта.

— Нам больше и не нужно… — ответила седая женщина и вопросительно посмотрела на меня. Я молча кивнула. Если завтра получу направление в школу, гостиница мне, надо думать, больше не понадобится.

Нас поселили в номере на двоих. Уютно потрескивали дрова в железной печи. Клонило ко сну. Мы принялись снимать с себя мокрую одежду. Молчание становилось неловким.

— Вы не знаете, районо далеко отсюда? — спросила я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Она изумленно посмотрела на меня.

— Да мы с вами настоящие попутчики! Пойдем в районо вместе. Вы по направлению после института? Впрочем, кто в такое время и едет… — Она протянула мне руку. — Давайте познакомимся. Таисья Александровна Берсенева, директор школы, приехала в районо просить учителей.

Я назвала себя. Сразу же расхотелось спать.

— Таисья Александровна, а литератор вам не нужен? — чуть поколебавшись, спросила я.

Она посмотрела на меня как-то неопределенно и кратко ответила:

— Нужен.

Равнодушный ответ насторожил и даже обидел меня, я отступила к печи.

— Очень нам нужен литератор, — уже более мягко сказала Таисья Александровна, видимо, поняв мое состояние. — Вот приехала просить. Только для нас в районо подыщут кого-нибудь, кто с детьми работать не может или не хочет. А вас не дадут.

Я молчала.

Таисья Александровна прошлась по комнате.

— Не дадут потому, что школа у нас не совсем обычная. Ученики наши не ангелы, а взрослые преступники-рецидивисты…

Она остановилась и внимательно посмотрела, как я прореагирую на эти слова. Потом задумалась. Неожиданно в глазах у нее появились озорные искорки:

— А вы бы поехали к нам? Конечно, у нас не город, а, как в песне поется, «кругом тайга, одна тайга, и мы посередине». Пять часов лежневой дорогой, и дорога эта выходит из строя каждую неделю, — но некоторым, знаете ли, нравится и у нас. А хорошие учителя нам нужны не меньше, чем в детские школы. Словом, подумайте, если — да, то я вас забираю. Квартиру дадим и всем необходимым обеспечим, у нас это даже проще.

— Согласна, — твердо ответила я.

Наверное, моя готовность следовать за ней куда угодно показалась тогда Таисье Александровне легкомысленной. А может, она решила, что я просто трушу: не хочу остаться одна в городе, где и в автобус без помощи не влезешь?

Я не стала ничего объяснять. Не могла же я сказать Таисье Александровне, что у нее такие добрые, материнские — да, именно материнские — глаза, посмотрит и тепло становится, и вот поэтому я потянулась к ней с первых же минут и хочу с ней работать.

— Не хочу вас обманывать, — вздохнув, проговорила Таисья Александровна, — у нас работать нелегко. Сначала, возможно, будет очень трудно.

Я промолчала.

— Хорошо, — объявила она, так и не дождавшись от меня ни слова, — сейчас я пойду в политотдел, а то без его разрешения в районо и разговаривать не станут. Давайте ваши документы. А утром вместе в районо.

В девять утра мы зашли в кабинет заведующей районо. Выслушав Таисью Александровну, высокая грузная женщина тяжело поднялась. Шагнула ко мне. На Таисью Александровну она старалась не смотреть.

— Зачем вам колония? Хотите испортить себе жизнь? Давайте я направлю вас в хорошую школу. Хотите: в лучшую школу города, им как раз нужен литератор.

— В образцово-показательную?

Я совсем не хотела съязвить, просто спросила. Но, видимо, в голосе моем прозвучало что-то обидное.

Завроно выхватила из пачки папиросу, нервно запихнула ее в рот. На лице ее выступили коричневые пятна.

— Наталья Васильевна, вы же обещали нам учителей на этот год, а не дали ни одного, — мягко начала Таисья Александровна.

Завроно сердито оборвала ее:

— Обещала не обещала! Где я возьму?! Так и скажите, что в политотделе все согласовали. И не морочьте мне голову. — Короткий взгляд на меня. — Идите к секретарю и оформляйтесь. Я подпишу — куда денешься… Только попомните мое слово, не раз еще пожалеете!

Мы вышли. Я растерянно смотрела на Таисью Александровну и удивлялась, что она, кажется, ничуть не обижена. Неужели привыкла к такому обращению?

Таисья Александровна поняла меня, вздохнула:

— Трудно у нас с учителями. В детских школах не хватает, вот и нервничает Наталья Васильевна. Только ведь и нам работать надо. Математику вот заключенный ведет, уж и не прошу, знаю, что негде взять.

Через три часа мы уже тряслись в тяжелом бензовозе по таежной дороге, которой, казалось, не будет конца.

Спокойно взирали на нас с высоты осанистые сосны, а среди них, как женихи на девичнике, красовались кедры. Белели одетые в осеннее золото одинокие березы. Пока машина шла, деревья казались безмолвными, но стоило на секунду умолкнуть мотору, как слышалась тягучая песня, такая заунывная, словно выводила ее тайга не по своей воле, а потому что некуда ей деться от бессонного дирижера-ветра.

От тряски, запаха бензина и табачного дыма, извергаемого шофером, в голове у меня стучали мелкие молоточки. Наконец я увидела поселок. Издалека он показался мне маленьким чудом: горсть крошечных домиков, окруженных со всех сторон водой, горами и лесом.

Выйдя из машины, я отпросилась у Таисьи Александровны побродить, осмотреться.

Напротив дома директора начинался высокий забор. Я пошла вдоль него. Сделала несколько шагов и услышала громкий окрик: «Куда идешь? Нельзя!» Огляделась. Не видно ни того, кто кричит, ни того, к кому обращен этот голос с южным акцентом. Пошла дальше, решив, что это не мне.

— Стой! Стрелять буду!

Я вздрогнула, снова остановилась и снова никого не увидела. Наконец догадалась взглянуть наверх: из вышки над забором грозил мне солдат.

Я стояла не в силах двинуться ни назад, ни вперед, когда позади вдруг раздался добродушный смешок и голос:

— Уж сразу и стрелять. Не видишь — заблудилась девушка.

Медленно, непослушными ногами отступила я назад и оглянулась: полный военный добродушно смеется. Подошел, объяснил:

— Видите надпись: «Стой! Запретная зона!» Вам куда?

Запинаясь, я промямлила:

— Да… я не знала. Мне к Таисье Александровне — директору. Сейчас я… подождите… сориентируюсь…

— А зачем вам ориентироваться? Давайте лучше познакомимся. Я муж Таисьи Александровны — Андрей Иванович Берсенев. А вы, конечно, новая учительница? Вместе, значит, будем работать. Нет, я не учитель, но дело у нас одно, общее.

Через три дня благодаря хлопотам Таисьи Александровны квартира моя была отремонтирована, завезены и сложены в сарай наколотые дрова. И хотя в доме моем можно дотянуться до потолка рукой, хотя оконца величиной с форточку и сама комнатка всего ничего — это была моя квартира! Можно включить свет посреди ночи, и не услышишь недовольное бурчание спросонья, можно работать за столом сколько хочешь, и никто не будет надоедать рассказами о любовных перипетиях или ни с того ни с сего выкладывать свое жизненное кредо. Хорошая штука — общежитие, но после пяти лет общежития очень хочется пожить отдельно.

А Таисья Александровна, оказывается, как раз больше всего боялась, что я не захочу жить в такой квартире.

— Не страшно вам будет? — показывая на тайгу за окном, спросила она и поспешила добавить: — Не бойтесь, волков у нас нет, медведи тоже ушли дальше в тайгу, им тракторы на нервы действовали.

Таисья Александровна ушла, а я приступила к осмотру своего жилья. Большой холодный чулан был забит пустыми бутылками из-под водки. Интересно, кто здесь жил до меня?

Я вышла во двор, прошла к воротцам, огляделась и обрадовалась — домик мой стоял на взгорке, и отсюда хорошо был виден весь поселок: дома, большие огороды, сараи, конурки для собак, а за всем этим — извилистое серебро реки и над ней строгие скалы и тайга. Виден был еще пирс с лодками.

Потом я взглянула прямо перед собой и в испуге шагнула назад: на меня смотрела знакомая табличка «Стой! Запретная зона!», а за столбом с табличкой оказалась громадная, точно карьер, выемка с приземистыми строениями без окон.

На душе моей стало смутно. Быстро вернулась я в дом, оглянулась еще раз на злополучную табличку, поспешно закрыла дверь на два больших крюка, прошла к постели, разделась и легла.

Спала тяжело. С глухой тоскливой песней ровным строем спускались на меня со скал сосны. Я просыпалась в холодном поту, а когда снова забывалась, из-за столба с надписью «Стой! Запретная зона!» выглядывала завроно и, выпустив в меня клуб папиросного дыма, цедила сквозь зубы: «Хотите испортить себе жизнь? Попомните мое слово: пожалеете!»

Проснулась я от стука в дверь. Накинула халат и пошла открывать. На пороге стояла Таисья Александровна.

— Ну, как спалось на новом месте? Доброе утро. Между прочим, на всякий случай, спрашивайте, кто за дверью.

Я одевалась, а Таисья Александровна стояла и смотрела в оконце.

— Табличка эта старая, не бойтесь ее. Зоны здесь нет уже лет десять. Если хотите, столб спилят, я скажу мужу. А внизу, в выемке, — гараж, там работают вольные и расконвоированные.

Помолчала с минуту.

— Конечно, Галина Глебовна, в жизни — а особенно в этой жизни, здесь, — много отталкивающих мелочей. Но за ними надо суметь увидеть главное. Постепенно вы разберетесь. Не торопитесь только с выводами и не падайте духом.

Мы вышли из дому. Осторожно ступая, чтобы не увязнуть туфлями в размытой земле, я думала над словами директора.

Подошли к большим воротам. На них выцветал огромный вопрос: «Что ты сделал сегодня, чтобы не было стыдно завтра?» Сегодня за мной никакого доброго дела не числилось. А завтра? Что будет завтра? Таисья Александровна нажала кнопку звонка, дверь тотчас же отворилась и, едва мы переступили порог, со страшным лязгом захлопнулась. Я невольно вздрогнула и сразу же рассердилась на себя за этот испуг. Таисья Александровна взяла меня за руку, тихо сказала:

— Это ничего, поначалу все вздрагивают.

Отворилась еще одна дверь, мы прошли, и снова лязгнул железный засов за спиной. Директор подала в окошечко наши пропуска, и наконец открылась и сразу же захлопнулась последняя дверь. Мы ступили на деревянный настил, невероятно чистый. По обеим сторонам дорожки переливались нежным сиянием цветы. Потом густо пошли стенды. Их было много: «Осужденный! Помни! Тунеядцы — твои злейшие враги!», «Осужденный! Помни! Хорошо работать, отлично учиться — досрочно освободиться!», «Осужденный! Помни! В обществе, строящем коммунизм, нет места правонарушителям и преступности!»

Школа оказалась просторным деревянным зданием. Крыльцо высокое, под окнами тоже клумбы с цветами.

В учительской навстречу нам поднялась очень бледная и очень строгая молодая женщина. Тряхнув коротко стриженными белесыми волосами, она протянула мне узкую, будто негнущуюся ладонь.

— Я о вас уже слышала. Литератор нам очень нужен, с высшим образованием — тем более. Завуч школы Августа Георгиевна Квитко.

При этом она выжала из себя вялую улыбку и, посчитав, видно, что с нее более чем достаточно, прошла к месту, с которого поднялась. Через минуту в учительскую влетела высокая яркая красавица, метнулась к зеркалу, на ходу приговаривая:

— Уф, кажется, не опоздала. Вечно часы что-нибудь выкидывают.

Приводя в порядок пышную каштановую гриву, она заметила в зеркале меня. В огромных зеленых глазах вспыхнуло веселое любопытство.

— Новая учительница, да? Отлично! Нашего полку прибыло. Будем сеять вместе разумное, доброе, вечное. Ну, теперь вы всех наших учеников покорите! Будете получать послания в три тетради, предложения руки и сердца. Не торопитесь соглашаться, выбор большой.

Она задавала вопросы, сама на них отвечала и смеялась.

Директор слушала ее со снисходительной улыбкой, завуч, поджав тонкие губы, несколько минут терпела, затем резко оборвала:

— Оставьте, Инна Николаевна, всегда у вас глупости на языке.

— Спасибо еще, что не в голове, — весело отпарировала учительница, ничуть не обидевшись.

В учительскую вошли маленькая быстроглазая женщина и совсем юная девушка с нежным румянцем на щеках. Инна Николаевна бросилась к ним:

— Соскучилась я по вас, честное слово. Дома не с кем словом переброситься. Целый день как заводная: кастрюли, горшки, скорей бы в школу.

— Уж у вас-то горшков не перечесть, — засмеялась маленькая женщина.

— Если б у меня, сколько у вас, я бы уже в сумасшедшем доме была. С одним вожусь до потери сознания. Да! Вот Галина Глебовна, новая литераторша, а это Анна Михайловна, кумир наших ученичков, за ней они в огонь, в воду и в трубы любого диаметра. Кстати, почти мать-героиня. Пятеро по лавкам, с ума сойти, правда? А она — смотрите — цветет! Откройте свой секрет, Анна Михайловна. На будущее пригодится.

— Ладно, Инна Николаевна, открою. Дома я отдыхаю от работы, на работе от дома, так что не жизнь у меня, а сплошной отдых.

— Пора начинать, — сказала Таисья Александровна, и все сразу затихли. Она улыбнулась и сказала: — Вы, Инна Николаевна, взялись, а до конца, как всегда, не довели, не познакомили Галину Глебовну со всеми учителями. Вот ваш непосредственный коллега, литератор Татьяна Николаевна.

Девушка, вошедшая с Анной Михайловной, еле заметно кивнула.

— А вот, — продолжала Таисья Александровна, — наш математик Пермяков Сергей Геннадьевич.

Молодой, наголо обритый мужчина в темной робе привстал и поклонился мне. Я не заметила, когда он вошел, когда устроился на кончике стула у двери. Он сидел, словно готовый вскочить и побежать сию секунду.

Педсовет длился недолго, распределили часы и классное руководство, выслушали складную, но сухую речь завуча о задачах в новом учебном году.

И разошлись.

Дома я несколько раз прорепетировала свой первый урок и решила, что все как надо.

Могла ли я думать, что урока не получится? Совсем не получится, никакого…