После встреч с чудовищами Ола решила всё-таки вернуться поближе к городам. Колоть дрова уже не казалось таким невыносимо скучным занятием. К тому же, она по-прежнему таскала за собой гитару (правда, от всего пережитого у нее поседели и стали выпадать струны), а Оле хотелось кому-нибудь спеть.

Местные обитатели были крайне неприветливы и провожали Олу подозрительными взглядами. На ее вопрос, не надо ли их от чего-нибудь спасти, они только качали головой и поспешно закрывали дверь с другой стороны. Вот что бывает с людьми, которые живут среди чудовищ.

А у Олы никак не получалось уйти из этих мест. Похоже, её кто-то проклял, потому что в каждой деревне находилась какая-нибудь маленькая испуганная девочка, которая подбегала к Оле, хватала ее за руку и быстро-быстро, озираясь, рассказывала всякие ужасы о том, что творят местные чудища. Ола краем глаза замечала притаившуюся в доме за занавеской девочкину родню, которая, затаив дыхание, следила за разговором.

И Оле ничего не оставалось, кроме как обнять девочку, собрать остатки своего хихиканья и как-нибудь пошутить. А потом подтянуть штаны, завязать шнурки и идти на поиски.

Каждый раз происходило почти одно и то же. Ола сидела напротив чудовища, доедающего нечто, зверски похищенное накануне (что именно, Ола даже не хотела знать), и разговаривала с ним.

У нее не было ни единой причины нападать на чудовище. Лично ей оно ничего не сделало, а в рыцарском кодексе было написано, что нападать первым – верх неприличия, бестактности и плохого воспитания. Но в то же время там было написано, что защитить слабого и спасти бедствующего Ола обязана. Единственным оружием, которым можно защитить слабого, не нападая при этом на сильного, было слово. И Ола сидела и часами разговаривала с чудовищами, которые оставались абсолютно равнодушными.

– Дорогое чудовище, – начинала Ола уверенно, – во-первых, у тебя очень красивая чешуя. Я бы тоже такую хотела, но я рыцарь и мне полагается только шлем. Во-вторых, тебе стоит уйти отсюда в другие места. Неужели тебе приятно, когда тебя все боятся? Тебе не хватает друзей. Тебе нужно подружиться с другими чудовищами. К счастью или к несчастью, я их знаю теперь миллион. Хочешь, познакомлю?

Чтобы у чудовища было время придумать ответ, Ола делала огромную паузу. Настолько огромную, что можно было бы успеть заново родиться и прожить жизнь как-то по-другому, чтобы не пришлось сидеть здесь в томительном ожидании перед бесчувственной пустотой, принявшей форму как будто живого существа.

Когда последняя надежда на ответ угасала, Ола продолжала уже не так бодро:

– Если тебе не нужны друзья и невероятно красивые звезды, которые к ним прилагаются, если ты думаешь только о еде, то я могу отвести тебя в волшебное место, где исполняется любое желание. Ты можешь там загадать любую еду, какую захочешь. Ты можешь поселиться там и построить дом хоть из костей и черепов, и при этом никто не пострадает.

И это была правда! Кодекс запрещал враньё. Да Ола и не умела врать. Они с Норой действительно много лет назад нашли волшебную полянку, где удивительным образом сбывалось всё-всё-всё, что только пожелаешь. Нора велела про это никогда и никому не рассказывать, это был самый большой секрет. Нора тогда сказала:

– Если все узнают про такую полянку, то жить на свете станет невероятно скучно, а в конце концов и вовсе бессмысленно.

Сама Ола полянкой никогда не пользовалась. Она не смогла придумать ни одного желания. Оказалось, что у нее всё есть. Это было странно, ведь у нее в то время совсем не было сапог. Но почему-то, даже при полном отсутствии сапог, у нее было всё. Что «всё» – она объяснить не могла.

Пообещать чудовищу полянку было последним способом увести его от несчастной разоренной деревни. Но даже на это чудовища велись не сразу.

Проходила еще одна огромная пауза, во время которой можно было не только родиться, но даже и умереть, и, чтобы этого не произошло, Ола доставала гитару. От постоянного сидения в сыром болоте у гитары осипли струны, но для концерта перед чудовищами звук был подходящий.

Ола пела лучшие свои песни, и худшие пела тоже. Ведь никогда не знаешь, что именно сможет задеть чудовище за живой кусочек, который в нем ещё теплится. Вообще непонятно, как устроены чудовища и что у них на уме.

На пятой, десятой или пятидесятой песне чудовище доедало наконец свою добычу, с трудом поднималось на лапы и молча становилось перед Олой. Это значило, что оно готово идти.

И Ола честно вела его на полянку, хоть идти приходилось порой очень долго, иногда даже неделю. Полянка всегда находилась в разных местах, поэтому дорогу к ней запомнить было невозможно. В сказочной стране не обязательно знать дорогу, чтобы попасть куда-то. Достаточно просто сильно захотеть туда попасть.

Ола сильно хотела избавиться от очередного чудовища и по пути мысленно его проклинала: «Глупое чудовище, оно думает только о еде и какой-нибудь ужасающей пещере, где ему будет тепло и сухо. Оно будет тащить туда всякую дрянь и радоваться, когда это всё протухнет и начнет вонять. Оно еще не подозревает, что у него никогда не будет настоящего дома. Потому что дом – это не место, дом – это люди. И такой дом нерушим, потому что настоящая дружба вечна. А если дом рушим, то это никакой не дом, а просто лачуга из грязи и палок».

Так повторялось каждый раз, и постепенно на волшебной полянке образовалась целая страна чудовищ. Они, не стесняясь, загадывали всё, что было угодно их маленьким душонкам. В основном это была еда или драгоценности. Особо кровожадные просили какие-то шкуры и кости. Из необычного – Ола как-то заметила, что у кого-то появился чайник и картинка с белым домиком, рядом с которым играли дети. Но выяснять, как у чудовищ обстоят дела, у Олы не было времени. Ей нужно было спешить обратно в край несчастных деревень, спасать еще кого-то.

Ола возвращалась с битвы поздней ночью, вся в репьях. В награду за своё спасение жители пускали Олу на ночлег и кормили макаронами с сыром. Но такой ночлег был очень скучным, никто не играл в карты и даже не пел до утра. Так, чтобы охрипнуть, а на рассвете выйти на улицу всей толпой, с хмельной каруселью в голове, а после завалиться спать вдесятером на одном диване и еще долго хихикать, пытаясь на нем уместиться.

Но здесь ложились очень рано, каждый в свою кровать, и Ола заметила, что никто не обнимается перед сном так крепко и долго, как перед расставанием на пятьдесят лет.

И вообще было ощущение, что ей здесь не рады. Она приходила из леса страшно уставшая, но с чувством выполненного долга, а ее встречали не как героя, а как дальнего родственника, который уже загостился. Перед ней молча ставили тарелку, выдавали ей одеяло и явно уже отслужившую своё зубную щетку, указывали на сундук, лавку или печку и просили быть потише, потому что дети спят. «Спасибо» за избавление от чудовища она не услышала ни разу.

Раньше, когда Ола заваливалась без приглашения в чей-то дом, хозяева встречали ее с распростертыми объятиями, как живое чудо, срочно пекли вафли, звали соседей и откладывали все свои дела, лишь бы узнать от неё последние известия – не важно, настоящие или выдуманные, – и надеялись, что им повезет первыми услышать новую песню. Разумеется, никакие дети не спали и шуметь можно было хоть до утра, хоть до следующей среды.

И теперь, доедая что-то остывшее или ворочаясь на жестком сундуке, куда даже матрас не постелили, Ола пыталась понять, почему это раньше, когда она просто пела и болтала о ерунде, ее так любили, а теперь, когда у нее есть ремесло и она честно чтит дурацкий кодекс, она как будто бы стала… чужая?!