Взгляд современного человека, взгляд художника, озаряющий светом и сиянием всё, на что он падает, на каждой странице этой книги погружается в самые темные глубины легендарной истории. Этот пытливый взгляд созерцает величайшую из прошлых эпох: он открывает, он созерцает, он показывает людей первозданной поры; он воскрешает перед нами то великое недвижное время, когда люди рождаются и растут, несгибаемые, словно древесные стволы, когда они, только недавно появившиеся в мире, больше похожи на каких-то сверхчеловеческих существ. Да, Марк Шагал, художник, который, подобно творцу Вселенной, знает, как лучше всего расположить красный и охряно-желтый, темно-синий и нежно-голубой, расскажет нам о красках времен Рая. Шагал читает Библию, и его прочтение тут же превращается в свет. Под его кистью, под его карандашом Библия просто и естественно превращается в иллюстрированную книгу, в портретную галерею. Только здесь собраны портреты самых прославленных семей человечества.
Когда я, предаваясь уединенному чтению, размышлял над Святой Библией[49], голос Пророка раздавался так зычно, что я не всегда видел его самого. Голоса всех Пророков для меня были голосом Пророчеств. Сейчас, глядя на иллюстрации в этом сборнике, я читаю старую книгу на новый лад. Я лучше слышу, потому что вижу яснее, потому что провидец Шагал рисует говорящий голос.
Поистине, Шагал научил мои уши видеть.
Какая необыкновенная удача для создателя форм, для гениального живописца, когда ему поручают нарисовать Рай! Ах! Для глаза, который умеет видеть, которому любо видеть, всё вокруг – рай. Шагал любит мир, потому что умеет на него смотреть, а главное, потому что умеет его показывать. Рай – это мир дивных красок. Придумать новый оттенок цвета – для художника райское блаженство! Весь во власти этого блаженства, живописец созерцает то, чего не видит: он творит. Каждому художнику – свой рай. А кто умеет привести к гармонии краски, уверен, что ему под силу создать гармоничный мир. Рай – это прежде всего прекрасная картина[50].
В первых грезах всех, грезящих о рае, яркие краски приводят к согласию всех обитателей мира. Все его обитатели чисты, ибо прекрасны; все живут вместе; рыбы плывут в воздухе; крылатый осел летит с птицами, синева вселенной делает всех живых существ одинаково легкими. Помечтайте, как этот зеленый осел: ему так хорошо мечтается в небе, что в голове у него возникла маленькая голубка, и он распространяет благоухание, потому что унес с собой в лазурь сорванные на земле ландыши[51].
Итак, образ рая – это подъем ввысь. Чтобы выразить то же самое в слове, понадобилась бы длинная вереница поэтических строк. А у Шагала всё вмещается в один рисунок. Одна-единственная картина, начав говорить, не умолкает. Краски превращаются в слова. Любитель живописи знает, что живопись – источник слов, источник поэтической речи. И тот, кто грезит перед литографией с изображением рая, слышит восторженный хор. Союз форм и красок дает обильные плоды. Создания, вышедшие из-под кисти художника, полны жизни и столь же плодовиты, как те, что вышли из десницы Господней. Первые живые твари мироздания – это слова из словаря, который Господь преподает людям. Художнику знакомы творческие порывы. Мы чувствуем, как он спрягает глагол «творить» во всех временах; он познает все радости творения.
Вот почему для нас такое наслаждение видеть художника, который творит быстро; ибо Шагал творит быстро. Быстрота – вот великий секрет, позволяющий создавать живое. Жизнь не ждет, жизнь не раздумывает. Никаких предварительных набросков, сразу результат, как вспыхнувшая искра. Все образы Шагала – это запечатленные вспышки. Поэтому космические сцены у него исполнены такой живости. В его раю не бывает промедления. От летящих птиц в небе звонят тысячи будильников. Весь воздух стал крылатым.
И вот на фоне птичьих стай в этом раю, который пел, до того как заговорить, появляется человек; он сотворен двойственным, мужчиной и в то же время женщиной, как сказано в Бытии (I, 26–28)[52]). Греза об андрогинном существе находит воплощение на многих иллюстрациях в книге[53]. Два тела слиты воедино, то есть изначально они были одним телом, а уже затем были разъединены. Хорошенько поразмыслив об этом, Шагал не стал разъединять их в час искушения[54]. Ева немного выдвинулась вперед, но Адам как будто не пытается ее удержать. Ева «подумывает» о яблоке, но рука Адама совсем близко, уже протянута к плодам. Художник показывает себя проницательным психологом, знающим, что такое разделенное искушение. Когда змей говорит, Адам находится чуть позади, но он всё же здесь. Психологически ситуация любопытная – искушаемый предоставляет действовать вместо себя другому! У Шагала Адам словно говорит Еве: «Ну же, милая, познай искушение – но только искушение. Коснись, но не срывай», а возможен и еще более хитрый вариант: «Не срывай, но коснись»… Художник, опьяненный своим желанием видеть, чувствует всё это глубже других – ведь он ласкает взглядом прекрасные плоды нашего мира, не срывая их с дерева.
Так рисовальщик показывает нам «моментальный снимок» одного из величайших событий в судьбе человечества. Он навсегда запечатлел ключевой момент легенды**. Рисунок сосредоточивает в себе исчерпывающие объяснения психолога. Слова так и просятся на уста всякого, кто размышляет над этой сценой. Мы видим искушение, а значит, говорим о нем, каждый на свой лад. Поэтому среди грезящих есть и такие, кто слышит и воспроизводит голоса соблазна в помощь змею. Шагал представил нам говорящую картину. Следуя за его карандашом, мы сами в той или иной степени превращаемся в действующих лиц великой драмы искушения.
Но Ева сорвала яблоко. И один этот поступок привел к опустошению рая. Бог Создатель превращается в Бога Судию. Шагал показывает на своих картинах эту разительную перемену, произошедшую с Богом и с людьми[55]. Бог появляется в небе, подобный персту карающему.
И Адам с Евой бегут от воздетого перста этого Бога Гнева.
Но Шагал добр: на цветной литографии, где Бог проклинает Еву, перед раздавленной своими грехами женщиной он нарисовал удивленного ягненка. Но ягненок ли это? Скорее, типично шагаловское животное, что-то среднее между ослом и козой, животное-андрогин, которое прокрадывается на многие полотна Марка Шагала. Разве этот символ безмятежной невинности животных не подчеркивает драматическую ответственность человека перед лицом радостей жизни?
Как бы то ни было, отныне Рай закрыт. И теперь вся Биб-лия начнет рассказывать про удел человеческий. А пророки расскажут об одной из величайших судеб человечества – о судьбе Израиля.
Динамизм истории Израиля – это динамизм великих исторических фигур. По лицам людей можно определить, какое время сейчас в мире. Вся эта работа Шагала была совершена во славу человеческого лица. Художник показывает нам героев судьбы, тех, кто огнем своего взгляда возвращает мужество и волю к борьбе целому народу. Иначе говоря, эта книга заряжает людей громадной энергией. Шагал так долго трудился, настолько усовершенствовался в рисовании, что в итоге стал психологом – ему удалось придать индивидуальные черты библейским пророкам.
Но сколько лет исполнилось Марку Шагалу, когда он рисует пророков? В обычной человеческой жизни художник не любит, когда ему говорят о семи десятках лет. Но разве Шагалу, который с карандашом в руке вглядывается во тьму древнейших времен, не сравнялось пять тысяч лет? Он живет в ритме тысячелетий. Он ровесник того, что видит. Он видит Иова[56]. Он видит Рахиль[57]. Какими глазами смотрит он на свою Рахиль? Какая буря должна бушевать в сердце рисовальщика тысячелетий, чтобы из переплетения всех этих черных штрихов изливалось столько света?
Не листайте эту книгу. Оставьте ее раскрытой на одной из ее великих страниц, на странице, которая «говорит с вами». И вас захватит одна из великих грез всех времен, вы познаете грезу тысячелетий. Шагал и вас научит видеть так, словно вам пять или шесть тысяч лет. Ведь для того чтобы пробиться сквозь тьму тысячелетий, вовсе не обязательно оперировать цифрами, двигаться вдоль вектора истории. Нет, надо больше грезить – грезить, сознавая, что жизнь есть греза, и увиденное в грезе, даже выходящее за рамки пережитого, есть правда, что оно живо, оно здесь, у нас перед глазами. Глядя на некоторые литографии Шагала, я погружаюсь в грезу так глубоко, что уже не понимаю, в каком я краю, какая тьма времен поглотила меня. Ах! Что мне за дело до истории, если прошлое не исчезло, если прошлое, которое не было моим, укоренилось в моей душе и посылает мне грезы без конца и края. Библейское прошлое – это моральная эпопея. Бездна времен усугубляется бездной моральных ценностей. Специалисты-палеонтологи говорят совсем другое. Указывая на хронологическую таблицу ископаемой фауны, они рассказывают нам о человеке четвертичного периода. Я вполне четко представляю себе это существо, одетое в звериные шкуры и питающееся сырым мясом. Я его себе представляю, но не могу о нем грезить. Чтобы проникнуть в человеческие грезы, надо быть человеком. Надо быть чьим-то предком, вписываться в галерею предков, без особых усилий превращаться в тех, чьи черты мы храним в памяти. За всеми лицами, собранными в книге Шагала, стоят характеры. Всматриваясь в них, мы погружаемся в размышления о морали.
А когда мы начинаем размышлять о морали, мы выходим за рамки истории и психологии. Те, кого изобразил Шагал, – люди высоконравственные, даже эталоны высокой нравственности. Окружающие обстоятельства почти не влияют на решения главного героя. И это важный аргумент в пользу мнения, что человек несет моральную ответственность за свою судьбу. Эти герои учат нас быть хозяевами своей судьбы, и в то же время их пример помогает нам мужественно принять нашу собственную. Так греза о незапамятных временах создает у нас впечатление неизменности. Эти высоконравственные предки продолжают жить в нас. Время не властно над ними. Они неприступны в своем величии. Слабые волны темпоральности разбиваются о воспоминание об этих праотцах нравственной жизни. В глубинах людских душ устанавливается время, единицами которого служат принципы морали. В Библии мы встречаемся с историей вечности. Когда я размышлял о ком-то из пророков Шагала, мне часто приходили на память строки Рембо:
Она обретена!
Что? Вечность![58]
Но для того чтобы получить доступ ко всем сокровищам грезы, какие обещает иллюстрированная книга, а заодно и для того чтобы прервать нить повествования, которое рождает у нас больше мыслей, чем образов, думаю, будет лучше продвигаться наугад, не считаясь с порядком страниц. По крайней мере, я устроил себе удовольствие именно таким образом.
И вот, перед тем как обратиться к пророкам, я захотел вместе с Шагалом ощутить восторг, который он испытывает, рисуя женщин Библии. Нельзя сказать, что мощь Анимы на библейских страницах особенно впечатляет – по-видимому, ее затмевает Анимус пророков. Но когда ты осознаешь, какую стойкость способны проявлять женские души, когда видишь, как женщина борется с судьбой, эти кроткие и сильные создания выходят из тени. Какая радость для меня увидеть воочию носительниц имен, каждое из которых меня, былого французского школьника, привычно уводит в обитель грез. Пропустив несколько глав, я открыл книгу на том месте, где рассказывается о спящем Воозе[59]. И я увидел Руфь, более простую и естественную, чем когда-либо представлял себе. Осмелюсь сказать, я произвел своего рода синтез Виктора Гюго[60] и Марка Шагала. Я поместил сборщицу колосьев в центр, на вершину моей грезы о жатве. В наше время, когда всюду появились сноповязалки, мы разучилось обращаться с колосьями. А сейчас, благодаря Шагалу, мы вспоминаем, как много разбросанных колосьев нужно подобрать, чтобы связать сноп, и что прилежная сборщица, если она вдобавок еще терпеливая и скромная, может стать супругой владельца земель. Оба они, и поэт и художник, заново открывают нам величие изначального. Мы возвращаемся в царство простоты. Разве эта женщина с прямой спиной, с прекрасным, тяжелым снопом на голове, так непохожая на холодные аллегории, – разве это не настоящая богиня колосьев, нареченная супруга того, кто растит пшеницу?[61]
Все женщины, нарисованные Шагалом, в высшей степени индивидуализированы. Я еще приведу несколько примеров таких ярких личностей. А прямо сейчас взгляните на портрет Моисея и его жены Сепфоры. Она как будто даже кокетничает с ним. Кокетничать с Моисеем – какая дерзость! Сцена настолько необычная, что, как я ни прислушивался, мне не удалось разобрать слова, выходившие из уст пророка[62].
Так или иначе, но женщины Шагала знают, что на них смотрят. Они прислушиваются к взглядам мужчин. Взгляд, в той же мере, что и слова, обязывает их решиться, вынуждает их следовать линии судьбы Израиля. Взгляните на литографии, посвященные Есфири[63]. Мардохей дважды изображен смотрящим на нее. В первый раз это туманная фигура, похожая на облако и взирающая откуда-то сверху. На второй иллюстрации мы видим Мардохея вблизи и вполне четко: глядя горящими глазами на Есфирь, которая всё еще колеблется, он заклинает ее: «Коснись скипетра царя, и ты спасешь народ твой». А Есфирь слушает его, белоснежная, оцепеневшая, испуганная. Наконец, она решается совершить этот акт высшего женского героизма. Она поднимается по ступеням трона, словно на плаху. Расин превратил эту драму в трагедию[64]. Шагал умещает трагедию в трех картинах[65]. А нам, грезящим, надо проговорить эти картины. Но какой же это триумф для психологии рисунка, для умения выхватить из целой жизни решающие мгновения, мгновения, когда вершится судьба. А вот я, с моей стороны, сделал открытие – великий художник может обладать даром гипноза. Взгляд Мардохея меня гипнотизирует. Трагедия, нарисованная Шагалом, – это трагедия взгляда. Если бы у Мардохея не было такого завораживающего взгляда, мировая история мира могла бы сложиться иначе.
А вот еще одна драма из жизни женщины, драма более простая, более обыденная. Но рисунок возвеличивает ее. Когда Сара изгоняет Агарь, художник сначала показывает нам безмерный гнев законной супруги и отчаяние служанки, соблазненной хозяином[66]. Но затем от иллюстрации до иллюстрации изгнанница становится всё более значительной фигурой. Она уносит с собой в пустыню драгоценнейшее из сокровищ – сына Авраама. Как прекрасна эта страница, где в тишине и покое вынужденного одиночества Агарь ласкает своего сына Измаила![67] Быть может, до нее эхом долетают слова, которые Господь сказал Аврааму: «Не огорчайся ради отрока и рабыни твоей, во всём, что скажет тебе Сарра, слушайся голоса ее, ибо в Исааке наречется тебе семя; и от сына рабыни Я произведу великий народ, потому что он семя твое» (Бытие. XXI, 12). В самом деле, разве у всех женщин Библии старший сын не держит в руках судьбу целого народа? Разве каждая из них не мечтает о том, чтобы через сына оставить след в вечности? Жизнь сына как цепь судьбоносных событий – вот лучшее утешение для несчастной женщины. Шагал сформулировал это на двух страницах. После задумчивой страницы, где преобладает черный цвет, где Агарь ласкает Измаила, следует почти совсем белая страница, на которой Агарь слышит утешения ангела с неба[68]. Служанка тоже вправе стать родоначальницей. Господь хранит всех старших сыновей Израиля.
Такая же драматическая коллизия, связанная с судь-бой рода, происходит у Иакова, когда ему приходится выбирать между двумя дочерьми Лавана – старшей, чье имя Лия, и младшей, по имени Рахиль[69].
«Лия была слаба глазами, а Рахиль была красива станом» (Бытие. XXIX, 16, 17).
Литография Шагала показывает нам Рахиль, встречающую Иакова[70]. В ее взгляде сказано всё. Как она смотрит на Иакова!
В те счастливые времена у красивых женщин служанки тоже были красивыми. Шагал знает это: серия его рисунков показывает нам целый цветник красавиц. И поскольку веление судьбы не терпит отлагательств, служанки приходят на помощь своим бесплодным хозяйкам. Лия и Рахиль дают Иакову своих служанок[71]. Иаков взял в жены обеих сестер. Шагал может показать нам только основных действующих лиц этой запутанной истории. Но он ясно дает понять: слава женщины в том, чтобы дать сына Иакову, чтобы служить судьбам Израиля.
В те времена в Иудее родить сына – значит обессмертить свое имя. Имена женщин Библии – не пустой звук. Рисунки, под которыми стоит имя Рахили, не изглаживаются из памяти. Запечатлев очарование дочери Лавана, Шагал сделал из ее имени легенду. Когда художник называет имя кого-то из своих персонажей, нам кажется, что это имя придумано и дано только сейчас. Я разглядываю его альбом, как альбом имен. Когда читаешь библейский текст, имена порой кажутся простым нагромождением слогов. Мы думаем, что знаем человека, потому что произносим его имя по слогам. Нас завораживает волшебная греза звучности. Если у человека слова могут пробуждать грезы, какая роскошь женственности открывается ему, когда он слышит имя Рахиль!
Рахиль! Рахиль! Какая услада для слуха! И вот Шагал превратил ее в усладу для глаз. Знаменитые имена у художника становятся живыми существами.
Но если я полностью отдамся флюидам женственности, которые исходят от женщин Шагала, то забуду о пророках. Поэтому сейчас я хочу увидеть – и, с помощью Шагала, увидеть лучше, чем раньше, – великие образы библейских провидцев.
И снова, как в предыдущий раз, я перескакиваю через страницы, чтобы добраться до главного. Можно ли устоять перед искушением немедленно увидеть, как Шагал представляет себе Иова, Даниила, Иону?
Первая страница, посвященная Иову, показывает его в несчастье[72]. Но в своем несчастье он хотя бы один. Я вижу просто несчастного человека, и он не вызывает у меня прилив жалости. Я не протестую против его беды.
Гораздо больнее для меня видеть следующую страницу, на которой несчастного Иова искушает Сатана[73]. Этот Сатана – весельчак, Сатана с оттопыренным брюхом, Сатана с лицом современного человека на мгновение вызывает у меня смех. Но я тут же спохватываюсь и ругаю себя за то, что рассмеялся. На этой странице художник задумывается о противоречивой сущности иронии. Что она такое – игра или проявление жестокости? Достаточно ли умен Сатана, чтобы надеяться ввести в искушение пророка?
Но Иов непоколебим. В своем несчастье он остается задумчивым и спокойным. Когда он молится, то делает это удивительно мягко, без горячности. Художник, иллюстрирующий Книгу Иова, заставляет нас всей душой ощутить моменты кроткого смирения[74].
Резкий контраст с иллюстрациями к Книге Иова, проникнутыми духом непротивления, являет черный лик Екклесиаста[75]. На этой странице мы видим всё, что характерно для Шагала. Шагаловская птица здесь выглядит как светило размером с лунный серп. Быть может, она несет скрижали завета? От профиля пророка на нас веет печалью его легендарных изречений.
Мы переворачиваем страницу, чтобы вновь ожить, слушая Песнь песней[76]. Здесь Шагал в своей стихии, ибо он снова показывает нам мир, украшенный присутствием женщин. На мой взгляд, эти литографии свидетельствуют о постоянном расширении женского мира. Судьба мира – создавать женщин. Разве женщина не рождается, например, из грациозных игр ветра в ветвях вот этого дерева?[77] Разве на этой гигантской пальмовой ветви не раскинулась женщина, белокожая, пышнотелая?[78] Похоже, начался отсчет мгновений рая. Услышав этот сигнал обретенного счастья, Шагал рисует прекрасные тела, слившиеся в объятии, головы в коронах, целующиеся с красивыми девушками; прекрасные белоснежные фигуры являются, чтобы осветить вечернее небо, чтобы изведать экстаз полета вместе с птицами счастья[79].
Пробудившись от несказанных радостей, которые он испытал при иллюстрировании Песни песней, Шагал пережил кошмар Валтасара.
Пир заканчивается. Пирующие пили из священных сосудов, похищенных из «дома Божия в Иерусалиме»[80]. Но в разгар этого святотатства появляется кисть человеческой руки без тела и пишет на стене: «Мене, Текел, Фарес»[81]. Вскоре Даниил истолкует это чудо[82]. Но Шагал хотел показать нам момент ужаса. Ужасом охвачены даже пальцы вавилонского царя. Дрожь пробрала его до костей. Разве не говорится в Библии, что «колени царя бились одно о другое»?[83] По лицу Валтасара видно, что он переживает огромное душевное потрясение. Итак, предсказание низвергло владыку мира. Значит, вещие слова сами по себе, без участия человеческого сердца могут управлять силами вселенной. Надпись на стене меняет ход истории. Всего на двух страницах Шагал рассказал нам о крутом повороте в судьбе Израиля.
Но все эти царские горести не слишком будоражат мое воображение. Я нетерпеливый читатель и хочу поскорее добраться до обители моих самых заветных грез. Сколько раз, с тех пор как книга Шагала у меня в комнате, внутри этого маленького китового чрева, где боковые поверхности уставлены книгами, я подпитывал мои грезы изображениями Ионы![84]
Шагал не пытается быть умнее легенды. Перед нами самая настоящая рыба, иногда по размеру она меньше пророка, а иногда уже принялась переваривать несчастную жертву кораблекрушения! Такова прихоть грезы, которая порой совершенно не считается с правдоподобием, оперируя диалектикой содержащего и содержимого! Разве море само по себе не гигантская рыба? Иона действительно ввергнут в пучину вод. В первую же бурю водный мир поглощает пророка: «Объяли меня воды до души моей; бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя» (Книга Ионы. II, 6). Но из глубины этой морской гробницы, из глубины живой могилы, которую представляет собой поглотившая его рыба, Иона молится Господу. Чрево кита превращается в часовню.
После этого настает момент, когда Иона покидает мир чешуи, и его выбрасывает на песчаный пляж. Иона возвращается к людям. Начинается его судьба пророка, и Шагал показывает, как он бежит в Ниневию, чтобы принести туда слово Божие[85].
Прочитав четыре главы из Библии, чтобы привязать рисунки Шагала к тексту, я снова гляжу на лицо Ионы. Не знаю, есть ли на нем печать подвигов, которые совершил человек, потерпевший кораблекрушение. Но это лицо говорит со мной, глаза смотрят на меня. Для меня Иона – одна из величайших фигур этой книги. Но сколько здесь еще других лиц, которые притягивают меня! Я без конца перехожу от Ионы к Даниилу, он Даниила к Ионе. Голова Даниила лежит на подушке, ему только что приснился сон[86]. Но ведь и пророк Иона тоже очнулся от страшного сна, не так ли? И разве мы сами никогда не видим во сне, как нечто поглощает нас? Разве рисунок великого художника не может пробудить в нас силу сновидений, создательницу древнейших легенд? Тут мы переносимся в область, находящуюся за пределами живописи. Мы вначале улыбаемся, увидев голову Ионы в пасти кита[87], но затем нас объемлют грезы, в которых нет ничего смешного. Всё вдруг становится серьезным, всё становится настоящим. Ночь, принявшая нас в свой собственный сон, – это океан спящих вод. Вот почему, даже когда в нашей вновь обретенной душе забрезжит утро, мы знаем, что, подобно Ионе, только что были спасены из бездны вод.
Так, перелистывая без всякой системы книгу Шагала и свободно предаваясь грезам, я сначала останавливался на иллюстрациях, воскрешавших у меня в памяти давно прочитанное. У каждого из нас есть свой тайный музей великих исторических личностей, и альбом Шагала так нравится нам еще и потому, что вскоре превращается в альбом воспоминаний.
Но его ценность не только в этом. Он заставляет нас снова открыть Библию, открыть ее на страницах, о богатстве которых мы прежде не знали. Сейчас я должен смиренно признаться в том, что, благодаря Шагалу, открыл для себя незамеченных раньше пророков.
Эти образы вдруг рельефно выступают передо мной из мрака моего невежества. Я вижу их, еще не успев услышать, и спешу открыть Библию и узнать, что они сказали.
Вот Неемия[88], пророк, который день и ночь молится Богу, чтобы получить от царя разрешение заново отстроить Иерусалим. Еще не погасло пламя, пожирающее Город. Неемия плачет и молится, его веки набрякли от слез, губы устали. Шагал рисует нам воплощение отчаяния.
Вот Иоиль[89]. (Чтобы показать нам пророка, призывающего к раскаянию, и пророка, который обещает прощение, художнику необходимы три лица.) Из-за людских грехов яд напитал зерна в колосьях. Да услышат люди призыв пророка, и тогда вся вселенная исцелится от своих язв. Птицы заполняют небо, и птица Шагала несет в клюве цветы мира. Эта птица на второй иллюстрации – предвестница ангела, который явится в небе на следующем рисунке.
Вот Амос[90], пастух-пророк, пророк, который действует: «И пошлю огонь на дом Азаила, и пожрет он чертоги Венадада» (Книга Амоса. I, 1–4)[91].
Чертоги в огне. Шагал рисует Амоса на фоне пожара. Я ищу уголок покоя в этом мире, объятом пламенем. В бедствии, которое постигло царский дворец, уцелела овчарня. Я обнаруживаю внутри мужчину и женщину, они спокойно спят. Овцы тоже пребывают в безмятежном покое. Пастух-пророк знает: овцы предохраняют людей от несчастий войны.
Какое странное ощущение я испытываю, когда подмечаю такую крохотную деталь в грандиозной сцене! Мне кажется, что я погружаюсь в глубины психологии творчества. Когда вокруг всё пылало, Шагалу захотелось, чтобы кто-то выжил, чтобы двое любящих спокойно спали в темном углу его картины. Пламя разрушительного пожара сияет ярче солнца. Но во мраке светится другой, пусть и крохотный огонек – человеческое счастье.
Тьма у Шагала обитаема.
Книга Шагала завершается литографией, на которой изображены видения Захарии[92]. Эти видения предвещают Иерусалиму и Сиону конец времени их испытания. Светильник с семью лампадами, свет Храма, озаряет весь мир. В этом свете, объемлющем вселенную, ангел небесный говорит с пророком, направляет пророка. Рыжий конь, о котором говорится в Священном Писании, проносится по небу видения[93]. Открываются пути, ведущие ввысь, в небесную твердь. Для человека тоже есть дороги, по которым можно подняться в небо.
Теперь нам понятно, почему мы с давних пор встречаем на рисунках Марка Шагала баранов и ослов, этих добрых спутников человека, взбирающихся на горы из облаков, высоко-высоко над земными горами. Всему, что есть во вселенной – животным, людям, предметам, – суждено стремиться вверх. Художник приглашает нас взглянуть на это блаженное вознесение. Мы словно сами становимся легче, когда в изумлении наблюдаем за этими небесными путешественниками, которых считали навеки прикованными к земле. Похоже, мы только что поняли предназначение всего творчества мастера: Марк Шагал слишком хорошо рисует, чтобы быть пессимистом. Он верит в свой карандаш, верит в свою кисть – значит, мир прекрасен. Вселенная достойна того, чтобы ее рисовали. Она излучает добро, ведь в прекрасном мире приятно жить. Радость от занятий живописью – это радость жизни. У вселенной – и рисунки Шагала нам это доказывают, – несмотря на все ее горести, счастливая судьба. Человек должен вновь обрести рай.
Выбрав для себя один маршрут чтения среди многих возможных, я не смог рассказать обо всех достоинствах альбома Шагала. Чтобы подробно описать такую работу, понадобилась бы целая книга. Помимо тех предпочтений, которые определялись нашими собственными вкусами, следовало бы знать предпочтения самого мастера. А они не всегда понятны. Разумеется, художник не обязан объяснять нам причины своего выбора. Но такое изобилие и такая роскошь иллюстраций не могут не вызвать вопрос: в чем же состоит философия иллюстрирования? Чтобы уяснить себе это, следовало бы самому пережить одиночество художника перед чистым листом бумаги. Его одиночество велико, ибо ничто не поможет ему вызволить из кромешной мглы истории облик давно исчезнувших людей. Здесь ничего нельзя воспроизвести. Всё нужно создавать.
А как трудно нарисовать пророков, придумать для каждого из них свое неповторимое лицо. Впрочем, у пророков Шагала есть одна общая черта – они все шагаловские. На них стоит марка их создателя. Для философа образов каждая страница этой книги – документ, по которому он может изучать, как действует творческое воображение.