Музыканты в дальнем конце зала заиграли менуэт. Чтобы понять, что делать, Алиса следит за Луизой Дюпен. Старается запомнить движения: чуть присесть, шагнуть в сторону… Как будто нетрудно…

– Мадемуазель, позволите ли пригласить вас на менуэт? Вы окажете мне честь, если согласитесь!

– Благодарю вас, сударь, однако я не умею танцевать…

– Я поведу, а вы повторяйте за мной. Уметь здесь нечего. Просто слушайте флейту.

Мужчина невысок, но строен, и его жизнерадостное румяное лицо под круглым париком внушает доверие. Алиса тут же замечает, как светятся его близорукие глаза, а губы выдают любителя полакомиться.

– Что ж, сударь, направляйте меня, если не боитесь разочароваться.

– Ничуть не боюсь, мадемуазель. С кем имею честь?

– Алиса, я в замке недавно. А вы?

– Я прибыл из Женевы и работаю у мадам и мсье Дюпен.

– Вы случайно не Жан-Жак Руссо?

– Так и есть, мадемуазель, к вашим услугам!

– Луиза мне о вас только что рассказывала. Вот вам моя рука, попробуем влиться в танец.

Алиса справляется лучше, чем думала. Партнер ее ведет умело, точно, естественно. Он не сводит с нее глаз, постоянно улыбаясь. С менуэтом Алиса освоилась, но ригодон и особенно гавот поначалу идут с трудом. Музыка более быстрая, и она спотыкается на прыжках. Но Жан-Жак крепко держит ее за талию, подсказывая ритм. И вот она уже перестает сбиваться.

Все это как-то странно кружит голову, и Алисе кажется, будто вращается весь зал. Несмолкающая музыка, подмигивания Жан-Жака, блеск люстр, движения танцующих, а также шампанское, выпитое сразу по приходе… Когда кавалер нежно берет ее за руку, глядя прямо в глаза, Алиса чувствует что-то совсем новое, незнакомое. Она краснеет. Он тоже. Запыхавшись, в легкой испарине, они отходят в сторонку и решают присесть в небольшой гостиной, где красуется сверкающий клавесин.

Жан-Жак тут же принимается играть. Пальцы бегают по клавишам, туфля с пряжкой отбивает такт. Мелодия звучит глубоко и серьезно, баса много, и он не смолкает. Алиса взволнована, она удивляется, до чего хорошо он играет, и еще больше – когда узнает, что эту пьесу он сочинил сам: в прошлом он давал уроки игры на клавесине.

Руссо рассказывает, как изобрел новую систему записи нот и пешком дошел из Женевы в Париж, чтобы показать ее в Академии. А еще о том, как его друг Дидро доверил ему редактуру разных статей о музыке для “Энциклопедии”, которой он руководит вместе с д’Аламбером.

Он кажется Алисе обаятельным. Жан-Жаку она кажется восхитительной. Он смелеет, касается ее руки. Она отстраняется, не зная, как быть, расспрашивает о его сочинениях. Он становится говорлив, пускается в рассказ о своих неудачах, разочарованиях и недавних надеждах. Прежде чем он отправился в Венецию служить секретарем при посольстве, его просили переработать оперу, музыку к которой написал Рамо, а слова – великий Вольтер. Он трудился над ней денно и нощно, в поте лица, и все впустую! Алиса замечает, что Вольтер был здесь и только что ушел. Жан-Жак огорчен: он ни разу не виделся с Вольтером, хотя давно им восхищается и состоял в переписке. Поприветствовать его наконец было бы отрадно. Алиса пересказывает новому другу свою беседу с Вольтером. Излагает его похвалу прогрессу, веру в науки и в то, что роскошь порождает добродетели. Руссо слушает внимательно и под конец уже не может усидеть. Он вскакивает, ходит вокруг клавесина, будто не замечая Алису, и начинает разглагольствовать:

– Нет, это просто невозможно! Как мне осточертели эти философские речи. Прогресс, науки с искусствами, большие города, роскошь, кареты, застолья, пышные парки… ничто из этих излишеств не делает нас лучше, напротив! Чем дальше заходит этот так называемый прогресс, тем сильней мы отрываемся от природы. А отрываясь от природы, чахнем, извращаемся, дурнеем. Когда мы странствуем в карете, наши ноги теряют силу. Города грязны, шумны, вредны для здоровья. Они принуждают нас жить в декорациях, а не на земле!

Алиса слушает в крайнем волнении. Слова попадают ей в самое сердце. Жан-Жак ловит ее взгляд, видит в нем поддержку и продолжает с новой силой:

– Блага цивилизации – на самом деле страшная беда. Говорят, мы якобы стали вежливее, образованнее и не такими жестокими, как люди в начале времен. Это неправда! Все как раз наоборот. По мере того как совершенствовались науки и искусства, наши души развращались. Мы стали лицемерами, лжецами, хитрецами – вот он, итог цивилизации. Развитие приличий ведет к моральному упадку! В природе люди приходят на выручку слабому. Слушают свое сердце. Голос природы никогда не лжет. Он призывает нас помочь страждущему, накормить голодного, спасти нуждающегося. Но мы так увлекаемся рассуждениями, чрезмерными и лукавыми, что заставляем умолкнуть этот божественный голос. Если несчастный будет стенать от голода у моих дверей, глас природы призовет меня поделиться с ним хлебом. И напротив – если я начну философствовать, рассуждать, то решу, что никак не виноват в его положении и всю нищету мира мне не побороть… И дам умереть несчастному, стонущему у моих ног, отрезая себе еще один ломоть!

Щеки у Алисы пылают. Как же она взволнована! Этот Жан-Жак не такой, как другие философы. Его пыл, его горячность звучат, на ее слух, совсем иначе.

– Хотите ли, Алиса, скажу вам, к каким выводам приводят меня начатые размышления? – спрашивает Руссо, остановившись возле клавесина. – Цивилизация – единственный источник наших бед. Она портит нас физически, расслабляет, приносит болезни из-за праздности. Растлевает нас нравственно, делая эгоистичными, лицемерными и бесчувственными. Хуже того: она породила среди нас все неравенства, подобных которым нет в природе. Почему я должен кланяться тому, кто имеет больше моего? Откуда взялись эти ступени, титулы, привилегии? Взгляните вокруг, Алиса, понаблюдайте. Одни танцуют в шелках, другие наполняют бокалы и натирают паркет в простом шерстяном платье. Откуда все это? От природы? Ничуть! От истории, и от нее одной! И если история что-то ввела, отчего бы ей же это не упразднить?

Алиса рукоплещет. Вот они, те долгожданные идеи, способные решить проблемы ее эпохи! Она даже выронила веер. Алиса встает, подходит к клавесину и запечатлевает на губах Жан-Жака поцелуй.

* * *