Историки обычно подчеркивают, что в конце XV в. Италия была раздроблена; для этого утверждения есть основания. Однако если вместо того, чтобы сравнивать ее с другими государствами, сравнить ее с самой собой в предшествующий период, то окажется, что сам ход событий как будто вел ее к единству. Вместо многочисленных феодальных или муниципальных владений появились государства — Венецианская республика, герцогство Миланское и т. д. Правда, Италия добилась лишь объединений локального характера: как и Германия, она отставала, двигаясь одним путем с западными нациями.
Географическая конфигурация Апеннинского полуострова, политика папства, многочисленные вторжения и утверждение иноземного господства в Средние века привели к появлению причудливых и бесконечно менявшихся изрезанных границ, бутафорских и искусственных государств, бесконечно разнообразных форм управления, сепаратистских обычаев. Следствием этого стал индивидуализм, то есть уничтожение не только национальной идеи, но и чувства солидарности между итальянцами. «Кондотьеризм», определявший самое меньшее как политическую и социальную, так и военную историю полуострова, был ярким выражением этих тенденций. Политика приобрела совершенно частный характер. Город, отдельный человек или государство — все стремились лишь расширять свои владения, используя для этого как свои таланты, так и удачные стечения обстоятельств. Постепенно исчезала республиканская форма управления, сменяясь монархической. Здесь Италия опять же следовала общим тенденциям, каким подчинялась Европа. Если во Франции, Англии и Испании государи подчиняли свои частные устремления долгосрочным интересам государства, то итальянские князья привыкли отождествлять государство со своей особой и подчинять его себе. Наглядней всего это показывают история Миланского герцога Лодовико Моро или максимы из книги Макиавелли «Государь».
В 1494 г. существовало шесть монархических государств, более или менее сложившихся.
Неаполитанское королевство представляло собой единственную политическую единицу, которая сохранилась в течение Средних веков, но не раз испытала свержения династий — границы оставались прежними, но власть неоднократно менялась. Неаполитанские монархи не могли подавить феодалов, еще очень могущественных накануне французского завоевания. Политическая, промышленная, интеллектуальная жизнь были сосредоточены в Неаполе или окрестностях. Там обильно расцвела чувственная, яркая цивилизация. Зато на окраинах страны, на равнинах Апулии, стояли феодальные крепости или укрепленные города, которые были разбросаны на обширных безлюдных пространствах и вокруг которых столько раз шли бои между испанцами и французами.
В конце XV в. проявились и дали о себе знать все изъяны устройства Неаполитанского государства. С 1458 г. там царствовал Фердинанд, но в 1485 г. против него восстали бароны; они призвали Рене II Лотарингского, потому что под рукой у них всегда был какой-нибудь претендент. Фердинанд сохранил престол только благодаря репрессиям и ненадежной поддержке Испании.
Папское государство включало в себя бывший Лацио, Марку и Романью. Возможно, это было самое необычное из всех итальянских государств. Длинная полоса, склеенная из обрывков разных территорий и совершенно не похожая на отдельную страну: Центральные Апеннины рассекали ее надвое и отрезали Рим. Северная часть в конце XV в. принадлежала папам лишь номинально: ее делили меж собой венецианцы и несколько могущественных семей, таких как Бентивольо, Малатеста, Монтефельтре — типично кондотьерских родов. Даже в Риме или в римской Кампанье господствовали роды Колонна, Орсини; они занимали в столице укрепленные кварталы. Сиксту IV (1471–1484) удалось по-настоящему стать здесь властителем, лишь прибегнув к террору, как это делали Висконти в Милане или Малатеста в Римини. Впрочем, как и кондотьеры того времени, папы старались основать государство для своих семейств.
Таким образом, в конце XV в. светское могущество Папского государства постепенно возрождалось; оно пока не было восстановлено, для этого еще многого не хватало. Папы постараются решить эту задачу и, чтобы добиться этого, будут жертвовать интересами Италии и церкви.
В 1492 г. на папский престол взошел Александр VI Борджиа, который будет занимать его до 1503 г. Его беззастенчивая политика неминуемо распалила алчность князей, но его личная роль поначалу оставалась лишь второстепенной. В 1492 г. он поддерживал Фердинанда Неаполитанского; правда, он пытался лавировать, извлекая выгоду из любых обстоятельств.
Тоскана еще не была поглощена Флоренцией, но все более и более попадала под ее влияние. Если Сиенская республика сохраняла довольно обширную территорию, а Лукканская оставалась независимой, то расширение Флоренции и выгодное положение города на Арно все-таки наглядно давали понять, где в ближайшее время будет находиться политический центр этого региона. Флоренция становилась тем более могущественной, что при Козимо (1434–1464) и Лоренцо Медичи (1464–1492) различные силы в этом городе стали действовать совместно. Тем не менее там еще оставалось несколько семейств, не сложивших оружия, и сохранялась былая демократическая закваска. При бездарном Пьеро Медичи, пришедшем к власти в 1492 г., эти трудности стали угрозами.
Действительно, Пьеро Медичи сразу обнаружил свою посредственность в качестве преемника Лоренцо, причем в тот самый момент, когда рупором горожан стал исключительный человек — Савонарола. Последний принадлежал к когорте тех великих реформаторов, которые никогда не соглашались разделять мораль и религию. Поклонник литературы и искусств (как бы с этим ни спорили), он, тем не менее, допускал для них в христианском обществе лишь одну роль — делать людей лучше.
Похоже, первоначально он получил не самый приветливый прием в столице Возрождения, подпавшей под более или менее скрытое владычество рода Медичи, в этом городе, страстно любившем радости жизни. И тем не менее, если где-то в Италии еще могли решиться на борьбу с языческим гуманизмом, какие-то шансы этот последний бой мог иметь именно во Флоренции. Только там, в то время как большинство верующих сохраняло демократические убеждения, отдельные сердца воодушевляло деятельное и мистическое христианство. Нечто от Екатерины Сиенской еще витало в воздухе.
Именно избрание Александра VI отчетливо показало верующим ту проблему обновления, о какой говорил Савонарола. Италия колебалась, ни для кого не было секретом, что за горами или за морем против нее что-то готовится. В 1492 г. Савонарола, вполне в русле флорентийской традиции (Данте некогда взывал к императору), ради торжества своих замыслов обратился к Карлу VIII: он предрекал приход короля, он даже настойчиво призывал его как предсказанного спасителя.
На северо-востоке Италии единое целое составляла Венеция. Республика, распространившая в Средние века свое влияние на моря Востока, отступала, хоть и медленно, перед натиском турок. Ее богатство, ее жизнь, ее судьба по-прежнему оставались на средиземноморских берегах. И очень хорошо понятно, что, вопреки общему мнению, Венеция не одобряла замыслов Колумба: она была слишком дальновидной, чтобы считать, что они принесут ей выгоду. Более того, с 1492 по 1517 г. она непрестанно прилагала усилия для сохранения торговли с Востоком. Но в то же время она давно помышляла расширить узкий круг своего влияния на запад. В ее подданство поочередно попали Тревизо, Виченца, Верона, Падуя, Брешия. Даже Равенна к 1440 г. стала венецианским аванпостом на юге. Таким образом, в 1492 г. Венеция простиралась от Адриатического моря до Адды и от реки По до Альп, представляя собой компактное, хорошо развитое государство, опирающееся на морскую, торговую и колониальную мощь, еще очень внушительную. Оставаясь республиканским, ее устройство менялось в том же направлении, что и у всех европейских стран. Действительно, почти нигде не было единства прочней, чем эта система государственных учреждений: Сенат, Совет десяти, инквизиция и т. д. Нигде не проводили и более последовательной политики. Эта политика, совершенно анонимная, так как с ней едва удается связать конкретные имена, напоминала политику монашеских орденов.
Тем не менее дальнейшее расширение для Венеции было едва ли возможно: против нее был Австрийский дом, благодаря правам Священной Римской империи нависавший над Италией. Опасен был и папа со своим двойным мечом. Можно было обратиться к Миланской области, но, на беду, на нее уже положила глаз Франция. Во всех сложных комбинациях, в которых участвовала Венеция, удивительным было не то, что она не расширялась, а то, что она сохранялась.
В 1492 г. венецианцы выжидали. Были ли у них замыслы в отношении Италии? Стремились ли они создать империю, «по примеру римлян», как странным образом утверждал гуманист Петр Мартир, или они только хотели в интересах своей торговли приобрести порты в Средиземном море? Во всяком случае, они вели со всеми переговоры, пытались действовать в Неаполитанском государстве и постоянно держали во Франции послов.
Область Милана, скорей государство, чем регион, была самой обширной территорией из тех, какие сумел организовать кондотьеризм: это был образец кондотьерского государства в чистейшем виде, как при Висконти, так и при Сфорца. К 1492 г. она простиралась почти от Альп до реки По и от Сезии до Адды. В ее состав вошли даже Пьяченца и Парма; аванпосты были выдвинуты до Понтремоли, который Сфорца оспаривали у флорентийцев. Вся жизнь и могущество этого герцогства зиждились на военной силе и на гении правителя — настоящего макиавеллиевского государя, появившегося прежде книги с этим названием. Столицей был не столько сам Милан, сколько Миланский замок — дворец, имение и крепость. Некоторые герцоги прожили там взаперти весь период правления, они держали в страхе свое окружение, но при этом и сами боялись его. Это было и убежище от нападений извне. Мало того, что правителей подстерегали и им угрожали собственные подданные (нигде не было больше заговоров, чем в Милане), но их окружали враги со всех сторон: с востока — Венеция, с севера — швейцарцы, жадно зарившиеся на долину Тичино, с юга — Флоренция, обеспокоенная продвижением Сфорца к Центральным Апеннинам. На западе герцогство Савойя, похоже, было не в состоянии действовать самостоятельно, но за ним начиналась Франция, чей король был сюзереном маркизов Салуццо. Более всего герцоги должны были опасаться притязаний Валуа-Орлеанских, которые были потомками прежних герцогов Миланских из семьи Висконти и обосновались в нескольких льё от Алессандрии, владея Астезаной.
Сфорца захватили власть в Милане в середине XV в. В 1492 г. герцогом был Джан Галеаццо Мария Сфорца, но от его имени управлял его дядя Лодовико Моро, намеренный сохранить герцогский титул за собой. Лодовико обладал обширным и тонким интеллектом: он мог понимать Леонардо да Винчи или Браманте и строить самые изощренные политические планы. Однако многочисленные пороки и мелочность умаляли эти достоинства. Этому столь примечательному уму недоставало последовательности: Лодовико никогда не сдавался и тем не менее то и дело начинал все сначала. В его политике был изъян, которого не могло восполнить ничто: его происхождение. Он пришел к власти в результате двойной узурпации — Сфорца и собственной. Жену он себе подобрал именно в расчете компенсировать этот неприятный факт. В политике он нажимал на все пружины, запутывая окружающую ситуацию так, чтобы скрыться за дымовой завесой. Итальянцы XVI в. питали к его политике невероятное уважение — еще одно доказательство, что кондотьеризм лежал в основе итальянской души.
Специфическое положение Лодовико стало одной из причин, вызвавших Итальянские войны.
Герцогство Савойю к 1492 г. трудно было причислить к итальянским государствам. Герцоги владели Пьемонтом, Ниццей, Савойей, Фосиньи, землей Во, Ла Бресс, Ле Бюже. Центр тяжести этого герцогства находился скорей к северу, чем к югу от Альп. Но ход событий понемногу подталкивал герцогов обращать больше внимания на Апеннинский полуостров. Они уже не могли мечтать о расширении на запад, после того как Дофине, Прованс и Бургундия отошли к Франции, или на север, с тех пор как Франш-Конте стало принадлежать Габсбургам, а Швейцария сделалась первоклассной военной державой. В XVI в. они начнут вести «политику качелей» между Францией и Австрией, и в свое время она принесет им большие успехи.
О Генуе в истории XV в. говорится много, но примерно так же, как о Польше в истории века XVIII. Вступив в череду нескончаемых внутренних конфликтов, республика, неспособная жить самостоятельно, отдавалась под покровительство всем по очереди. Ею владели, ее теряли и захватывали вновь то Франция, то Милан, то Пьемонт.
Было также множество городов или княжеств, значение которых зависело от качеств их князей: на севере — маркизат Салуццо, вассал Франции, маркизаты Монферрат и Мантуя, более или менее зависимые составные части Священной Римской империи, в центре — герцогство Феррара. Далее — крошечные владения: Урбино под властью семьи Монтефельтре, Римини и Фано под Малатеста, Фаэнца и Имола под властью Манфреди, Мирандола под Пико, Болонья под властью Бентивольо. Все это играло свою роль в истории Италии в XV и XVI вв., способствуя сохранению раздробленности, мешая концентрации, но в европейской политике принималось в расчет лишь опосредованно. Какого-нибудь Бентивольо или Гонзага, так же как какого-нибудь герцога Гельдернского или ландграфа Гессенского в Германии, могли использовать как поддержку в дипломатическом раскладе или нанимали в качестве полководца, если у него были способности или солдаты, — тем самым он возвращался к тому, с чего начинал, то есть к кондотьеризму.
Примечательно, что в Италии, в этом центре христианского мира, духовенство играло лишь очень неприметную роль. Мы не услышим ни об одном великом епископе. С другой стороны, деление на епископские округа не совпадало с политическим административным делением.
Таким образом, складывается впечатление, что эта страна, в которой некоторые хотели видеть создательницу современного мира во всех его проявлениях, имела организацию чисто эмпирическую, во многих отношениях отсталую. Политическая или социальная европейская система ни в чем не происходит от нее. Что касается итальянского национального духа, абсолютно отрицать его существование было бы нельзя; он в большой мере возник из ненависти к иностранцам, но тоже оставался рассеянным, неявным. Такое же наблюдение можно сделать насчет боевого духа: неоспоримые воинские достоинства утрачивались из-за партикуляризма; солдаты были, командиры были, но вооруженной нации не было.
До конца XV в. Италия оставалась хозяйкой своей судьбы. У нее был только один общий внешний враг — турки. Она ничего не предпринимала против них — впрочем, как и монархи Западной Европы. Привыкнув, что внутренние конфликты и вопросы наследования решаются на ее территории с помощью компромиссов, она не подозревала, что притязания, какие иностранные короли выдвинут на отдельные части Апеннинского полуострова, могут создать для нее угрозу. Она не чувствовала, что за этими королями стоят государства, какими те управляют, и что это — совершенно новая сила.
В течение XV в. итальянские государства почти не прекращали борьбу между собой, но в их политике не было никакого постоянства. Венеция, Милан, Рим, Флоренция и Неаполь поочередно вступали друг с другом в союзы, сражались, сближались. Накануне 1492 г. дипломатические комбинации были более эфемерными, чем когда-либо. Два государя ощущали себя в особой опасности или думали, что она им угрожает. Фердинанд Неаполитанский должен был считаться с папой Александром VI, венецианцами, Лодовико Сфорца, и для него не было тайной, что многочисленные неаполитанские сеньоры, в свое время поднявшие против него мятеж, а потом укрывшиеся во Франции, упрашивали Карла VIII предъявить права на его королевство. Лодовико не мог не сознавать, что многие миланцы готовы восстать в поддержку Джан Галеаццо Марии Сфорца; он знал, что в Италии он одинок.
В этих сложностях самих по себе не было ничего принципиально более тяжкого, чем во всех, какие встречались прежде. Единственный новый факт состоял в том, что решился действовать Карл VIII, и сами призывы, какие обращали к нему некоторые итальянцы, повлияли на его решение лишь в малой мере. Он не нуждался в том, чтобы его подталкивали.