С 1515 по 1519 г. Франциск I вел две политики: одна, с помощью которой он пытался уладить итальянские дела, была продолжением политики Людовика XII; другая, с помощью которой он рассчитывал обеспечить себе императорский престол, была его собственной. В первой из них он то и дело возвращался к комбинациям, которые были уже испробованы.
Битва при Мариньяно была закончена не полностью. Максимилиан строил планы похода на Миланскую область, громогласно объявляя о них. Он обратился к Генриху VIII, который не хотел глубоко в них втягиваться и, главное, почти не отвечал на просьбы о деньгах, даже в виде займов; ведь кесарь, как говорил английский посланник, «имел привычку откладывать выплату своих долгов до греческих календ». Максимилиан рассчитывал на Швейцарию, снова ставшую открытым для всех рынком человеческого товара. Он послал туда Маттеуса Шиннера, который встретил со стороны горцев, даже тех, кто весьма не жаловал Францию, сильное недоверие: «они считают, что обещать и держать слово — две разных вещи; к первому император достаточно привычен, второе ему не очень свойственно». Тем не менее, ему обещали от десяти до двенадцати тысяч человек. Наконец, он вступил в тайный сговор с миланцами, всегда готовыми к переменам. Несколько изгнанников уже рыскали по герцогству.
В марте 1516 г. Максимилиан вступил в Италию с тридцатью тысячами бойцов; надолго он там не остался, хотя обещал, что будет на Пасху в Милане. Коннетабль де Бурбон в этой крепости приготовился к обороне, а Максимилиан стал лагерем северней Мариньяно. Проведя там от силы три дня, он под покровом ночи покинул свои войска и с простым эскортом удалился в Верону, откуда вернулся в Германию. Агенты Маргариты несколько дней отказывались признавать весть об этом жалком сходе с дистанции. Они писали, что французы распространяют «чудовищную клевету»; но перед лицом очевидного им пришлось смириться.
Первым к Франции вновь обратился папа. Весть о победе при Мариньяно его расстроила. Он рассердился на венецианцев, которые ей способствовали; он уже видел, что Неаполитанскому королевству грозит вторжение, а Франциск I господствует во всей Италии. И прежде всего он постарался разобщить короля и его союзников и в то же время втянуть его в собственную политику. Сразу после поражения швейцарцев его посол Лудовико ди Каносса возобновил переговоры, начатые еще до битвы[66]. Несмотря на усилия венецианцев, Франциск I пошел на соглашение, и 13 октября были заложены первые основы договоренности. Король и папа обязывались поддерживать друг друга; король должен был помочь папе и церкви вернуть все их владения. Он обещал защищать Флорентийскую республику, «которая очень дорога папе», и сохранять в ней семейство Медичи «таким, как оно есть». Взамен он получал поддержку Льва Х в сохранении Миланской области, ему передавались также Парма и Пьяченца.
Это был договор двух монархов, но для Льва Х было как минимум столь же важным согласие между духовной и светской властью. Созыв Пизанского собора побудил папство бдительно пресекать поползновения духовенства на независимость и очень ясно поставил вопрос о власти верховных понтификов над церковью. А ведь один из главных бастионов сопротивления папской централизации Священная коллегия видела во французской Прагматической санкции, и Латеранский собор с последней повел борьбу. В Риме недавно приняли решение, которое отменяло ее и предписывало королю явиться по этому вопросу к папе.
Но Лев Х был не из тех, кто ведет себя грубо, тем более по отношению к победителю: он предложил королю встретиться. Каждый из двух суверенов рассчитывал провести другого. Лев Х знал, что он проницателен и красноречив, Франциск I любил слушать похвалы своей привлекательности для всех, кто с ним общается. Король считал, что очень ловко умеет манипулировать людьми. «Я убежден, — говорил он, — что его я обману». Было решено, что оба суверена увидятся в Болонье. 11 декабря Франциск I вступил в город, куда несколько дней назад прибыл папа; его вышли встречать двадцать два кардинала в парадных облачениях. Улицы были украшены триумфальными арками, где можно было прочесть восхвалявшие короля надписи. В три часа он направился в зал, где находился папа; на нем было платье из золотой парчи, отороченное соболем; его сопровождали знатнейшие вельможи королевства. Лев Х сидел на папском престоле, в тиаре, окруженный кардиналами и всеми послами. Оба государя «поцеловались в уста». Потом Дюпра произнес изысканную речь на латыни, на которую папа ответил несколькими словами.
На следующий день после этой торжественной встречи, уже в узком кругу, был подготовлен конкордат. Как и оба монарха, их окружение весьма непринужденно общалось между собой. Французы вели себя «более учтиво и более человечно, чем им было свойственно»; они осыпали папу знаками почтения; они то и дело весьма набожно целовали ему ноги и испрашивали благословения; они массово причащались. Некоторые, похоже, даже умоляли Льва Х простить их за то, что они боролись с его предшественником. Он не возражал.
Конкордат — одно из важнейших событий в церковной истории Франции; о его содержании, характере и последствиях мы узнаем дальше [на страницах, не вошедших в этот перевод]. Что касается итальянской политики Франциска I, то этот акт внушил ему надежду на союз с папой. К концу 1515 г. такой союз был еще не гарантирован, и враги короля старались побудить Льва Х действовать в их интересах. Тем не менее, в ноябре 1516 г. епископы Лодева и Сен-Мало, направленные в Рим, наконец заключили от имени короля Франции лигу с верховным понтификом, Флорентийской республикой, герцогом Урбинским и всеми представителями дома Медичи.
Довольно скоро после Мариньяно правительство Франциска I попыталось сблизиться со швейцарцами. Оно «изумлялось, как оные господа из кантонов, люди разумные, понимающие и прозорливые», доверились речам врагов. Оно им напоминало, что их союзники покидали их прямо во время борьбы. Оно им внушало, что выгодней объединиться с ним, чем с кем-либо другим. «Об императоре они знают, как он носит свой арбалет», — говорило оно довольно пренебрежительно. Делая предложения конфедератам, оно в то же время сохраняло в их отношении всевозможные подозрения. Французские послы получили рекомендацию быть предельно осторожными, «не слишком все прояснять и уточнять, чтобы не позволить им понять слишком многое и не навести их на мысли, каких у них нет»; надо было добиваться не просто мира, а союза «на каком бы то ни было основании». Но делегаты кантонов давно обнаруживали проницательность; впрочем, Швейцария оставалась расколотой — Фрибур, Берн и Золотурн, стоявшие за короля, перетянули на свою сторону пять кантонов, остальные оставались враждебными. 7 декабря 1515 г. в Женеве после долгих переговоров был заключен первый договор всего с восемью кантонами.
В мае 1516 г. Франциск I возобновил переговоры. Он, как и прежде, прибегнул к системе пенсий или подарков. Он советовал жаловать «тех, кто направляет и ведет простонародье», и «проявлять в этом изрядную искусность». Надо было убедить пять инакомыслящих кантонов, особенно Швиц и Ури, известные как самые влиятельные, присоединиться к остальным. А ведь они выражали готовность подписать мирное соглашение, но не союз. Наконец король сумел добиться общего договора с тринадцатью кантонами. 29 ноября 1516 г. во Фрибуре подписали знаменитый «Вечный мир». Швейцарцы получали 700 тыс. экю, в том числе 400 тыс. за «расходы и ущерб», которые понесли, осаждая Дижон, и 300 тыс. за расходы и ущерб во время миланского похода, — им компенсировали затраты на борьбу с Францией. К этому добавлялась сумма в 300 тыс. на восстановление замков в Лугано, Локарно и крепостей Вальтеллины, Беллинцоны, остающихся за конфедератами. Кроме того, каждый кантон получал ежегодную пенсию в две тысячи франков; у Баррийона были некоторые основания писать, что «швейцарцы не стесняются просить».
Этой ценой обеспечивали прекращение всех прежних ссор и заключение союза. «Швейцарцы не должны ни соглашаться, ни допускать, чтобы они шли на службу государям, сеньорам, общинам, которые возжелали бы нанести ущерб означенному государю королю в его королевстве, в его герцогстве Миланском и в его владениях». «Мир» считался вечным, чтобы «дьявол» не мог его поколебать. По сути это было возобновлением, и успешным, всей первоначальной политики Людовика XII, — швейцарские наемники на службе Франции. Тем не менее, Франциск I добился своего только наполовину: на самом деле он получил скорей мир, чем союз, или в лучшем случае просто оборонительный союз.
В отношении Карла Австрийского он тоже во многом вернулся к политике, какую Людовик XII вел в отношении Филиппа Красивого, когда Филиппа противопоставляли Максимилиану или Фердинанду. Молодой принц все больше избегал своей тетки Маргариты и деда Максимилиана. С 1514 г. приближенные должны были защищать его от всевозможных упреков — в стремлении действовать самому, в упрямстве, в высокомерии. Он сблизился с Франциском I, поскольку всецело в нем нуждался. Смерть Фердинанда Арагонского, случившаяся 23 января 1516 г., сделала для него еще более необходимой дружбу французского короля, «его господина доброго отца», как он называл Франциска. Ведь у матери и брата Карла тоже были права на Кастилию; сами арагонцы были не очень расположены сохранять унию королевств, и всем испанцам довольно мало нравился Карл, который, по их словам, был чересчур фламандцем. Франциск I, казалось, находится в выгодном положении: «Означенный государь имел некоторых сторонников в королевствах Кастилии и Арагоне, так что, пожелав оказать поддержку недовольным и протянуть им руку, он легко овладел бы оными королевствами, ни на кого не нападая». Он этого не хотел, считая, может быть, Карла слабей, чем тот был на самом деле, либо рассчитывая обратить его против Максимилиана и добиться от последнего всяческих уступок. Это была оплошность.
Прежде всего переговоры, начавшиеся в Нуайоне 1 мая, были отложены до 1 августа; эта задержка была выгодной для молодого испанского короля. Наконец, послы встретились: французы приехали с инструкциями, предписывавшими им добиваться прекращения всех ссор и достижения всеобщего мира, с тем чтобы предпринять войну с турками и вызволить «бедных христиан из плена, где они пребывают». Но между обеими сторонами вновь стали возникать разногласия, затруднявшие соглашение. Послы Карла подняли бургундский вопрос, а список провинций, на которые они выдвинули притязания от его имени, включал почти пятую часть Франции. Со своей стороны послы Франциска I имели поручение потребовать «по самой меньшей мере Неаполь и Руссильон». Сверх того, они должны были потребовать ни много ни мало Арагон, Каталонию, Майорку, Минорку и в довершение всего двести тысяч экю. Эти чрезмерные требования, которые будут выдвигаться с обеих сторон в течение всего царствования Франциска I и иногда обсуждаться очень серьезно, давали дипломатам лишь повод демонстрировать красноречие и эрудицию: французские инструкции для переговоров в Нуайоне содержали семь страниц истории прав, на которые претендовали французы. После этого пришлось все-таки перейти к практическим вопросам.
Они были разрешены 13 августа в переговорах между Буази и сиром де Шьевром. Решение еще раз попытались отыскать в австро-французском браке. Только в этот раз был придуман другой мастерский ход: вместо Рене, дочери Людовика, решили сосватать Карлу дочь Франциска I, принцессу Луизу, появившуюся на свет очень вовремя — в прошлом году. В приданое за ней давали часть Неаполитанского королевства, на которую претендовала Франция. Карл, со своей стороны, не настаивал на Бургундии. Все былые ссоры растворились в сердечной привязанности обоих королей. Нуайонский договор был актом братства или попыткой его достичь.
В договоре присутствовало «дружеское» упоминание Наварры. После смерти Фердинанда Франциск I написал семейству Альбре, «что настали час и время приложить старания». Но этими расплывчатыми ободрениями он и ограничился, в то время как 22 февраля 1516 г. наваррские кортесы признали королем Карла. Между двумя совещаниями в Нуайоне, 17 июня, очень кстати для Карла умер король Наварры Жан д'Альбре. К горестному положению его вдовы и детей выразили сочувствие и даже заявили в отдельной статье, что Карл постарается «удовлетворить» их. Но, поскольку к этому добавляли, что король Франции ни в коем случае не отступится от союза с католическим королем, наваррский вопрос был похоронен. Франциск I вновь поднимет его слишком поздно и неуверенно, когда после 1519 г. осознает, чего ему стоит «союз и дружба» с Карлом.
В тот период стала заметной одна черта характера Франциска, оказавшая заметное влияние на его политику, — доверять своим первым впечатлениям и слепо им следовать; словом, это был человек увлекающийся, а значит, переменчивый и непостоянный. В 1516–1517 гг. его всецело занимал союз с Карлом, а тот уже примеривался к роли арбитра Европы, континента, для которого позже попытается стать главой. Он старался примирить Францию и Священную Римскую империю и обеспечить мир в Италии. Договорились, что в Камбре соберется рейхстаг, чтобы окончательно уладить оставшиеся вопросы в отношениях между Максимилианом и Франциском I.
Буази, направляясь в Камбре, взял с собой пространные инструкции. «Первое предложение будет посвящено Греции, ее завоеванию общими усилиями и разделу на равные части». Это был возврат к идее крестового похода, и, правду сказать, султан Селим к тому времени добился успехов, способных обеспокоить Европу. В 1515 г. он победил персов, а в течение того же 1516 г. завоевал Сирию. «Если это предложение не будет одобрено», Буази мог предложить совместное завоевание Кале, которое осталось бы за королем Франции, а Турне был бы отдан императору. «А если после этого будет желание пойти дальше, можно будет без труда завоевать Английское королевство и обогатиться за счет имущества, какое там есть». Потом можно будет разделить надвое Италию: Ломбардию, от Альп до Савойских гор — французскому королю, полуостровную Италию — императору и католическому королю. Наконец, «последнее предложение, какое можно будет сделать, — насчет швейцарцев и раздела их страны». Эти идеи были тем более безумными, что инструкции, полученные Буази, были проникнуты вполне обоснованным недоверием к Максимилиану. С его стороны опасались и ожидали какого-нибудь «подвоха». Подозрительным считался даже Карл Австрийский, «несмотря на добрую дружбу, союз и конфедерацию», потому что в силу молодости он мог легко поддаться внушениям. Что касается бывших союзников Священной лиги, то хоть они в большинстве и поддержали французскую сторону, подчеркивалась необходимость следить за ними, «постоянно искусно раздувать размолвки, взаимную ненависть и зависть и не позволять им усыпить нас красивыми словами». То есть в Камбре поехали, подготовившись и вооружившись.
Так что не стоит удивляться, если «заключен был лишь маленький договор». Его 11 марта 1517 г. подписали полномочные представители. Содержание статей сводилось ко взаимному покровительству государств трех договаривающихся сторон — Франциска, Максимилиана и Карла и к плану крестового похода против турок. Король Франции и император решили «увидеться» в ближайшем мае. Но Максимилиан точно так же не увидит Франциска I, как не видел Карла VIII или Людовика XII: он предпочитал беречь силы. И он, похоже, сообщил английскому королю о странных предложениях короля Франции — его или Карла, ведь во всем этом очень чувствуется почерк последнего.
Тем не менее, на время вся Европа еще раз перевела дух. «Королевство Франция жило в прочном мире и спокойствии, и не ходило тогда ни слуха, ни молвы о войне, расколе или пристрастии. Купцы возили свои товары в полной безопасности, как по суше, так и по морю; и мирно торговали вместе французы, англичане, испанцы, немцы и все прочие нации христианского мира, в чем состояла великая милость, каковую Бог даровал христианскому народу».
Этим идеальным состоянием христианский мир наслаждался недолго. В ноябре 1516 г. в Амбуаз приехал граф Франц фон Зиккинген; он прибыл пообещать Франциску I «содействовать всеми силами тому, чтобы оный государь был избран императором, как только императорский престол освободится». На смену химерическим мечтам о завоевании Милана и Неаполя или о разделе Европы приходила химерическая мечта об избрании в императоры.
К 1518 г. Итальянские войны как таковые закончились; то, что начиналось, было куда в большей степени борьбой Французского и Австрийского домов за верховенство в Европе, чем борьбой за обладание самой Италией. Эти войны около двадцати пяти лет требовали политической, дипломатической и военной активности почти от всей Европы, ведь их влияние распространялось далеко за пределы Апеннинского полуострова, между тем как исходило с его территории.
Главным инициатором событий была Франция; именно она начала войну, она первой вооружила Европу против Италии, и именно против нее самой почти всегда поднимали оружие великие державы и Италия. Каких результатов она добилась? Миланской области, ненадежного владения, которое она то и дело теряла и обретала вновь. Что касается Неаполитанской области, первой причины конфликтов, о ней с 1503 г. почти не было речи, даже формально или как о деле чести.
Стоили ли этих результатов затраченные усилия, пролитая кровь? Не будем говорить о проявленном героизме, о прекрасных подвигах: итальянская земля могла вдохновлять на них так же, как и любая другая. Не будем говорить и о Возрождении: оно добралось бы и до Франции и, возможно, прошло бы без серьезных потрясений.
Может быть, скажут, что поколению Карла VIII и Людовика XII надо было дать выход своей воинственности? Надо признать, своеобразное философское толкование истории прошлого, странным образом принижающее ее. Но даже если вновь обратиться к этой проблеме, то разве не было на французских границах — на востоке, на севере, даже на юго-западе — обширных областей, где можно было реализовать жажду деятельности французских королей? Ведь впоследствии именно туда они и обратили свое оружие.
И потом, если думать не только о Франции и Европе, то разве не странно и не досадно, что наша страна заперлась в Средиземноморье — когда появилась возможность выйти в Океан, и на европейском континенте — когда открылся Новый Свет? Правда, в течение более чем двух веков другие правительства тоже были немногим прозорливее нашего.