Фердинанд, Юлий II, венецианцы и швейцарцы подняли оружие против Франции и должны были, двигаясь на юг, на восток и на север, сойтись в Миланской области. Ситуация стала опасной.
Основные военные события происходили в Италии, на довольно ограниченном театре военных действий, так как крайние его точки — Верона и Милан и востоке и на западе, Комо и Болонья на севере и на юге — находились на расстоянии не более сорока-шестидесяти льё друг от друга[53]. Выдающуюся роль здесь сыграет Гастон де Фуа.
Гастон по отцу принадлежал к дому Фуа-Наварра, давно ведшему борьбу с домом Альбре за трон Наварры. Поскольку его мать, Мария Французская, была дочерью Карла Орлеанского, Гастон приходился племянником французскому королю, питавшему к нему большую любовь, впрочем, отчасти корыстную: ведь Гастон мог препятствовать не только усилению рода Альбре, но и притязаниям, какие на Наварру выдвигал Фердинанд Арагонский как муж Жермены де Фуа. Король отдал ему герцогство Немурское, то и дело вмешивался от его имени в дела французского юга и даже добивался, чтобы тот принял титул короля Наварры. В 1511 г. Гастону едва исполнилось двадцать два года; судя по надгробной статуе и по портретам, он обладал всей свежестью и обаянием молодости. Он был немного долговяз для своего худощавого сложения, носил редкую и нестриженую бородку, и в нем было что-то от святого Георгия работы Донателло.
В феврале 1511 г. он сменил Шомона Амбуазского в качестве наместника короля в Миланской области. При нем находился Бойе, генерал финансов Нормандии. Из сообщений в разных местах можно сделать выводы о разногласиях между Бойе, приверженцем бережливости в духе Людовика XII, возможно, приставленным к молодому полководцу для надзора над ним, и Гастоном, который заботился прежде всего об обеспечении войсковых операций. Впрочем, полного совпадения во взглядах и единства в действиях не было ни между Максимилианом и французами, ни между венецианцами, папистами и арагонцами, из которых одни всегда не успевали за другими. По чудесным результатам, достигнутым благодаря решимости герцога Немурского, можно понять, какие успехи могли быть достигнуты, получай он полноценную помощь, но Людовик XII непрестанно колебался и прежде всего скряжничал. Он хотел вести войну и политику задешево.
Первыми на Миланскую область напали швейцарцы. Получив в октябре 1511 г. бреве Юлия II, граждане Швица, воодушевившись больше всех остальных, обратились к собратьям по конфедерации с призывом: «Во имя Господа Всемогущего, при виде пренебрежения, какое король Франции проявляет к нашим справедливым жалобам, мы решили развернуть против него наши знамена и вознести наши национальные эмблемы, как поступали предки. Мы пойдем к Беллинцоне, а оттуда кратчайшим путем вступим в королевские владения». Большинство кантонов откликнулось на эти воинственные интонации: около десяти тысяч человек пересекло по снегу Сен-Готард. В церковь внесли большой красный штандарт, на котором были изображены Страсти Христовы и который оставался запертым со времен сражений с Карлом Смелым. В тот день туманное небо внезапно прояснилось. Но, казалось, победу предвещает не столько это знамение, сколько согласованные действия папы, испанцев и венецианцев и недовольство миланцев.
После того как швейцарцы 9 декабря подошли к Варезе, Гастон ограничился наблюдением за ними, пропустил их в очень внушительном количестве прямо к Милану и прочно укрепился в городе, взяв тем самым миланцев под контроль. В то время как во Франции испытывали сильнейшую тревогу, швейцарцы стояли под мощными стенами Милана неподвижно и как бы обескураженно. Всего через пять дней они отыгрались на Монце. Они разрушили более двадцати деревень, оставляя за собой только выжженную землю. Поход продлился месяц, из которого почти пятнадцать дней пришлось на дорогу туда и обратно. Набеги, подобные этому, давали вооруженному плебсу возможность пограбить мирное население и выплеснуть излишнюю агрессию. Против этой вылазки Гастон не предпринял ничего, кроме выжидания, так же как и его предшественники. «Ведь швейцарцы, — сообщают «Мемуары» Флёранжа, — спускались к Милану два-три раза, и за то, что всякий раз множество французских всадников отсекало их от возможности получить провизию, они возвращались с пятью тысячами экю, какие им давали, и сражались с ними на таком оружии, как экю с солнцем, и тем самым знакомили с господином великим магистром Шомоном». Но у Гастона даже не было нужды платить солдатам из кантонов за то, чтобы они ушли.
Оригинальность его военного гения обнаружилась в кампании 1512 г. Папа и арагонский король во взаимодействии с венецианцами приготовились нанести сильный удар. К концу 1511 г. распространился слух, что арагонская армия, которой командует дон Рамон де Кардона и в состав которой входят 8000 пехотинцев, тысяча тяжелых кавалеристов, 1500 женетеров и 22 артиллерийских орудия, направляется в Романью, где у папы восемьсот копий. Немур послал в Болонью триста копий, чтобы упредить события, так как говорили, что папа хочет «устроить там смуту». В январе 1512 г. испано-папская армия начала осаду Болоньи. Все полагали, что французский король не справится с объединенными силами венецианцев, папы и испанцев. Тем не менее, в середине января Гастон покинул Милан, соединился с герцогом Феррарским, союзником Людовика XII, и двинулся к Болонье. Осаждающие разместили часть своих войск на горе Сан-Микеле, возвышающейся над городом с юга, откуда они могли «видеть тех, кто прогуливается по площади оной Болоньи, наносить им великий урон и, швыряя камни, сокрушать дома в городе». В конечном счете они проделали в городских стенах брешь шириной в тридцать саженей. Но штурм был отбит. 5 февраля, в пургу, Гастон вступил в крепость приблизительно с 20 тыс. бойцов. В городе он оставил триста копий и четыре тысячи пехотинцев. Напуганные союзники отступили к Имоле.
Во время этих операций критическая ситуация вновь сложилась на севере. Брешия, так же как многие другие венецианские или ломбардские города, попавшие в руки французов, плохо переносила их владычество. 10 февраля венецианцы внезапным ударом вернули себе город. Узнав об этом, Людовик XII не хотел ни с кем говорить и на целый день заперся с двумя из своих камердинеров. Однако цитадель еще держалась. Освободив Болонью, Гастон немедленно повернул обратно на север. Он должен был переправиться через реку По в окрестностях Феррары и выйти на равнину между Минчо и Адидже; там, недалеко от Виллафранки, с «большой бандой» засели венецианцы, и он не мог думать о наступлении на Брешию, пока они остаются у него в тылу. В то время как они осаждали маленькую крепость Валеджо, он 16 февраля зашел к ним с правого фланга, в направлении Изола-делла-Скала. Для начала он бросил в атаку сто копий и семь-восемь тысяч пехотинцев и за несколько часов разбил венецианскую армию, оставившую на поле боя пять артиллерийских орудий.
Потом Гастон вступил в замок Брешии и предпринял яростный штурм города, который упорно защищали жители и венецианские войска. 19 февраля город попал под его власть. Французы много грабили и убивали; однако, даже по свидетельству противников, они не совершали всех тех ужасов, в каких их позже обвиняли. Байарда, который был ранен, приняли в одном из домов города и ухаживали там за ним, и по всему видно, что после хаоса, обычного для взятия крепостей, достаточно скоро был установлен порядок.
Это поражение венецианцев повсюду вызвало сильные чувства. Римляне рассказывали, что папа в бешенстве рвал на себе бороду. Что до Максимилиана, он спешно потребовал от королевских войск отбить Падую и Тревизо.
Гастон встретился с посланником императора, после чего «немедля сел на коня», чтобы направиться к югу от реки По. 8 марта он написал королю, что стягивает свои войска к Финале, что ждет подхода четырех тысяч гасконцев и пикардийцев и что рассчитывает встретить испанцев к 17 марта в окрестностях Болоньи. Но продвижению вперед помешали дожди, настолько сильные, что «казалось, будто хочет обрушиться весь воздух», и что лошади шли по грудь в грязи; потоп продолжался до 25 марта. Испанцы, со своей стороны, старались выгадать время; они знали, что Венеция заново формирует армию; к ним каждый день поступали подкрепления. Они отступали медленно, методично, «располагаясь перед каждым городом в каком-нибудь укрепленном месте» и снимая лагерь, как только ему начинали угрожать французы. Так они отошли к Имоле, Луго, Баньякавалло, а потом сошлись к Равенне.
11 апреля, в день, когда завязались решительные действия, французский король жаловался, что из Италии нет никаких вестей. 17 апреля Роберте, vix valens loqui, почти не в состоянии говорить, сообщил двору о поражении испанского авангарда. Все остальное узнали на следующий день.
Гастон решил осадить Равенну, чтобы вынудить противников сразиться. Он даже попытался захватить эту крепость внезапным ударом. Отброшенный, он ринулся на союзников. Разные реляции о битве совпадают в основных пунктах и прежде всего в том, какие позиции занимали обе стороны[54]. Реки Ронко, текущая с юга, и Монтоне, текущая с запада, сливаются к юго-востоку от Равенны, образуя острый угол. В субботу, накануне Пасхи, армия Гастона заняла этот угол. Испанцы стали лагерем на правом берегу Ронко; они выкопали ров для защиты своего фронта, прежде всего с правого фланга, на левом же фланге оставили узкое пространство, чтобы там могла развернуться тяжелая кавалерия. Они расположились так: на левом фланге — тяжелые кавалеристы, которые опирались на Ронко и которых с фронта прикрывала артиллерия; по центру — пехота в три баталии, стоявшие одна за другой, а не в ряд; на правом фланге — легкая кавалерия. С фронта пехоты, вдоль рва, в некотором количестве были сосредоточены снабженные косами повозки, на которых установили легкую артиллерию. Главным изобретателем этого сочетания, в котором соединились концепции Нового времени и заимствования из тактики древности (повозки, вооруженные косами)[55], был, видимо, Педро Наварро. Он в некотором роде играл роль главнокомандующего, потому что не был причислен ни к одной боевой части, но имел в распоряжении пятьсот пехотинцев и мог их располагать в угрожаемых точках.
Французы оставили 400 жандармов под командованием Ива д'Алегра за рекой Ронко и 1000 пехотинцев за рекой Монтоне, чтобы помешать выходу гарнизона Равенны. С остальными они утром Пасхи, 11 апреля, форсировали Ронко. Поскольку немцы Якоба Эмпсера, оставленные Максимилианом на французской службе, продвигались вперед очень быстро, Молар, один из командиров французской пехоты, воскликнул: «Как, товарищи, неужели нас упрекнут, что немцы приблизились к врагу раньше нас! По мне, я бы лучше лишился глаза». И он внезапно бросился в воду и начал искать брод. Испанцы не препятствовали переправе армии — не очень понятно почему. На правом фланге Гастона находились жандармы, перед ними — прекрасная артиллерия герцога Феррарского; в центре — пехота, разделенная на три корпуса: немцы, гасконцы, французы с некоторым количеством итальянцев; на левом фланге — тысяча лучников.
Поначалу в течение двух страшных часов шел артиллерийский бой: противники палили друг в друга с двухсот шагов, причем ни французы не хотели атаковать, ни испанцы — покидать свои укрепления. Тогда у Гастона (другие говорят, что у герцога Феррарского) возникла одна тактическая идея. Он растянул свою армию полукругом, а потом переправил часть артиллерии с правого фланга на левый, чтобы атаковать врагов во фланг и отчасти нейтрализовать преимущества, какие давал им ров, за которым они укрывались. Они понесли страшные потери, хоть Педро Наварро и приказал пехотинцам лечь на живот. Не меньше пострадала тяжелая конница. Тогда «тысяча их жандармов как люди, пришедшие в отчаяние от того, что их изводила наша артиллерия, ринулись на нашу баталию, где находились лично господин де Немур и прочие, численностью до четырехсот жандармов или около того, которые встретили оных врагов со столь великим мужеством, что никогда не было видано, чтобы люди сражались лучше. Господин де Немур преломил свое копье меж обеих баталий и пронзил их жандарма насквозь и еще на полсажени».
Тем временем Наварро собрал всю свою пехоту в один корпус и бросил ее на гасконцев, которые поначалу подались под ударом. У испанцев было достаточно много аркебузиров, которые перебили почти всех капитанов. Но ландскнехты яростно возобновили бой. Ла Палис, понимая, что решается судьба сражения, вызвал к себе жандармов, оставленных с д'Алегром на левом берегу Ронко. Этот свежий отряд опрокинул вражескую кавалерию, в то время как гасконцы и немцы в свою очередь одолели испанцев. Вицекороль Рамон де Кардона спасся. Все обратились в бегство; лучники энергично преследовали бегущих, occidendo sempre (все время убивая). Педро Наварро был взят в плен в бою.
Гастон среди «своей баталии» пожертвовал собой. По преданию, в конце боя он с чисто рыцарским безрассудством бросился на отряд испанцев. Действительно, очень похоже, что он поддался боевому пылу, но это произошло в момент, когда судьба битвы еще не до конца решилась, и в том, чтобы воодушевить колеблющихся, определенная польза могла быть. Он погиб, получив восемнадцать ран, и все спереди. «Если король выиграл сражение, клянусь вам, что бедные дворяне его проиграли», — писал Байард. Вместе с Гастоном пали Ив д'Алегр и его сын, де Ла Кропт, Якоб Эмпсер, Молар, «за которого все его люди были бы готовы умереть», — почти все герои Итальянских войн. В долине Ронко осталось лежать от десяти до пятнадцати тысяч человек, и треть из них — французы.
Кампания Гастона де Фуа имела много примечательных свойств. Она не выявила, как утверждали, роль пехоты, даже в плане скорости переходов. В крайнем случае, это, если угодно, была более наглядная демонстрация понимания ее значимости, и скорей уж надо указать на удачное применение артиллерии. Тем не менее решающая роль осталась за жандармами.
Главным новшеством был военный гений Гастона де Фуа. Разнообразие в средствах — крайняя осторожность и молниеносная быстрота; поразительное умение вовремя проявить инициативу, бесподобная точность в движениях; прекрасное умение ограничивать результаты, каких добиваешься, сообразно их реальной пользе, примечательная способность беречь средства, чтобы умножать их; верное ощущение ценности времени; удивительное видение стратегии и тактики — вот его некоторые выдающиеся черты. Они обнаружились в его кампании против швейцарцев, когда он сумел одновременно избежать сражения с ними и, главное, их преследования; в его походе на Болонью, которую он спас, едва коснувшись, словно взмахом крыла; в его новом наступлении на венецианцев, потом в маневренной кампании против испанцев и в молниеносном ударе под Равенной — словом, в этом утроении одной-единственной армии. Никто в большей мере не опередил свое время и не оказался лучшим предвестником появления таких полководцев, как Тюренн, Фридрих и Наполеон.
Послы при французском дворе говорят о скорби, какую выразил Людовик XII, получив известие о смерти Гастона. Как и смерть Жоржа Амбуазского, она была чревата всякого рода последствиями, роковыми для французской политики.
Равенна сдалась французам на следующий день после сражения, Романья подчинилась; папа в Риме затрепетал и даже подписал 20 апреля проект договора с Людовиком XII. Но итальянцы очень скоро заметили растерянность французов, ведь Ла Палис покинул Романью, узнав об угрозах Миланской области со стороны швейцарцев. Когда он получил от короля приказ вернуться на юг, было слишком поздно: верховный понтифик воспрянул духом и разразился проклятиями по адресу врагов.
Швейцарцы еще раз определили политику европейских государств, с обычной горячностью бросившись в войну. Шиннер, просивший у них помощи от имени Юлия II, говорил с ними на языке, который они понимали, и сопровождал свои речи самыми соблазнительными обещаниями. «Церковь, как и Италию, жестоко угнетают, истязают, терзают. Французский тиран хочет ее поработить, чтобы загнать под свое нечестивое иго весь христианский мир. Поэтому она просит скорой помощи от своих чад». 6 мая от двадцати до двадцати пяти жителей Конфедерации выступили в поход на юг. На сей раз армия вторжения вошла на Апеннинский полуостров через Тироль и Адидже; в Романье и Венето стояли войска Венеции и папы; к реке По двинулись испанцы из Неаполитанского королевства. Ла Палис был мало способен оказать сопротивление: Лотрек, д'Обиньи, Тривульцио завидовали и вредили ему. Тяжелые кавалеристы покидали армию, «maledicendo il Roy»[56]. У него оставалось не более десяти тысяч пехотинцев и от тысячи до тысячи четырехсот копий; Бойе возражал против любого набора войск без особого приказа короля. Для защиты Миланской области не было приготовлено ничего. Кроме того, военные дарования Ла Палиса были довольно скромными; он бесспорно был храбрым, но совсем не обладал решительностью.
После первого удара швейцарцев и венецианцев по маленькой крепости Валеджо началось отступление французов, которые очень скоро откатились к Кремоне, к Пиццигеттоне, к Павии. Ла Палис вернулся во Францию в конце июня, и его до самых Альп преследовали банды наемников. Шиннер в своей грубоватой манере писал, что французы обратились в бегство, как жалкие бабы (он даже использовал более грубое слово). Он устроил себе торжественное вступление в Павию от имени папы; улицы, где он проезжал на носилках, протягивая руку благословляющим жестом, были заполнены дворянами, буржуа, простонародьем.
С другой стороны, смерть Гастона де Фуа взломала рамки, в которые уже почти полвека был заключен наваррский вопрос. Действительно, Гастон де Фуа вместе с сестрой Жерменой олицетворял права Нарбоннского дома на королевство Наварру, княжество Беарн, графство Фуа. И Жермена де Фуа (на самом деле ее муж Фердинанд Католик) будет упорно предъявлять их и дальше, получив больше шансов добиться успеха. А ведь Людовик XII всегда поддерживал всеми возможными средствами притязания семьи Нарбоннов, дело могло решиться в пользу его племянника.
Теперь он попытался переменить позицию. Через два дня после того, как стало известно о смерти Гастона, в Блуа начались переговоры с домом Альбре, но их успешному завершению помешала злая воля королевы Анны, «величайшее препятствие, какое стоит перед нами здесь», — говорили наваррцы. Договора как такового не подписали, хотя Фердинанд утверждал обратное, и акт, текст которого он распространил, вступив в Наварру, был всего лишь фальшивкой, состряпанной в качестве предлога для вторжения. Когда участники переговоров в Блуа заявляли о себе как о «друзьях своих друзей, врагах своих врагов», они, несомненно, имели в виду арагонцев. Но напрямую в Фердинанда не метили, и официально Альбре сохраняли нейтралитет.
Правду сказать, король Арагона давно подумывал о вторжении в Наварру. Он потребовал от наваррцев присоединиться к Священной лиге. В ответ на их отказ в страну вступили испанские войска и взяли Памплону; оставшаяся часть верхней Наварры подчинилась почти без боя. Фердинанду особо помог союз с папой.
Сославшись на то, что Альбре поддержали Пизанский собор, созванный Людовиком XII, верховный понтифик издал против них отлучающую буллу: «Король Франции вовлек в схизму васконов и кантабров и все окрестные народы, которые всегда были преданы Святому престолу. Вот почему мы предупреждаем всех и каждого верующих во Христа и особенно васконов и кантабров и их соседей, что всем лицам, которые в течение трех дней после обнародования настоящего текста не изъявят покорности Святому престолу и вооружатся против нас или против одного из союзников Апостольского престола, или получат субсидии от означенного короля Людовика и от схизматиков, или заключат с ним союз, вынесен приговор об отлучении». Арагонский король обнародовал эту буллу 21 августа в церкви Калаорры. Он воспользовался ею, чтобы объявить семью Альбре лишенными прав на Наварру и принять в сентябре титул короля Наварры, придававший его завоеванию окончательный характер[57].
Чтобы предотвратить контрнаступление противника, он рассчитывал на вмешательство Генриха VIII, ранее пославшего в Гиень десять тысяч человек. Но англичане были очень раздражены тем, что Фердинанд обратил свои силы против Наварры. Октябрьские дожди послужили им предлогом, чтобы отплыть обратно.
После этого французы, казалось, получили шанс перехватить инициативу. Правительство приложило большие усилия. Франциск Ангулемский, которого назначили командующим армией вместе с Ла Палисом, принес с собой престиж своего имени. Фердинанд «стенал, проклиная свою злую судьбу». Но то ли Ла Палису действительно было не по плечу его высокое положение, то ли ему еще раз не повезло попасть в самые неблагоприятные обстоятельства (Франциск Ангулемский проявил себя как человек бестолковый, бездарный и одновременно дерзкий), только в Наварру он вошел лишь затем, чтобы потерпеть там поражение под Памплоной. В декабре 1512 г. он осуществил катастрофическое отступление по снегам и льдам. В военном отношении Наварра была потеряна. Альбре отчаянно пытались ее спасти с помощью политических комбинаций. Но Людовик XII и Франциск I, даже предпринимая что-либо в их пользу, делали это с едва скрываемым равнодушием. Их взоры всегда были обращены в другую сторону.