Папа дурачил Францию уже давно. Юлий II принял депутатов от Венеции еще в июле 1509 г. После того как республика вернула Святому престолу свои завоевания в Романье, а также обязалась отказаться от всякого права назначения на церковные должности, от обложения духовенства налогом и от запретов, сковывавших деятельность папских коммерсантов в Адриатическом море, папа «собственными устами» предложил отпустить ей грехи на заседании консистории, состоявшемся в феврале 1510 г. Против высказались только кардиналы Германии и Франции. 24 февраля был снят интердикт. Это означало разрыв с Камбрейской лигой. Его инициатива исходила от великого понтифика, и этот разрыв знаменовал его настоящий выход на сцену.
Почти тогда же не стало кардинала Амбуазского — он умер в Лионе 25 мая 1510 г. Болезнь уже давно предвещала это событие. Все письма конца 1509 г. и начала 1510 г. полны новостей о его здоровье, состояние которого часто тормозило важные дела, даром что вместо него уже назначили Роберте и Дю Бушажа. Похороны ему устроили необыкновенно пышные; тело перевезли из Лиона в Руан в сопровождении гигантской процессии из сеньоров, чиновников, монахов, священников. Однако падение его семьи, ради возвышения которой до высших должностей он приложил столько труда, было внезапным и глубоким. Когда в феврале 1511 г. умер его племянник Шомон, из членов его династии остались одни безвестные особы, которые поделили богатства, оставленные им, но сами остались на заднем плане. Неизвестно, вызвала ли его смерть искренние сожаления, как у короля, так и у его окружения. Агент Маргариты Австрийской, сообщая ей эту весть, добавил: «Мне кажется, Вам стоило бы направить мне письма для короля, чтобы утешить его в связи с этой кончиной, и послать какой-нибудь подарок г-ну казначею Роберте (он заранее позаботился намекнуть, что это человек практичный)», уже назначенному преемником кардинала. Что касается папы, то он, по словам Бембо, очень радовался смерти кардинала, что ничуть не должно удивлять.
С 1498 по 1510 г. Жорж Амбуазский играл в государстве очень значительную роль. В этом сходятся все свидетельства — письма послов, которых непрестанно занимало, что думает, что говорит, что делает кардинал, рассказы или намеки хронистов, постоянно, почти в одних и тех же выражениях, возвращавшихся к мысли, что мнения этого конфидента управляют королем. Его положение архиепископа, кардинала, легата a latere [со стороны папы] добавляло к этому политическому влиянию весомость церковных титулов, в то время столь внушительных для общественного мнения; «Ipse est vere rex Franciæ»[51], — писал один современник.
Не менее значительное место кардинал занимал и в Европе. Он был par excellence поверенным по итальянским делам. В Милан он вошел в первый же день одновременно с Людовиком XII и с тех пор побывал там много раз; в дипломатическом смысле он там почти натурализовался. Создавалось сильное впечатление, что он ведет две политики — министра и кардинала, иногда сочетавшихся, часто мешавших одна другой; первая была направлена на то, чтобы поддержать амбиции Людовика XII, вторая — чтобы содействовать его собственным притязаниям на папский престол. Пытаясь добиться успеха, сначала он решил заключить союз с императором; но права сюзеренитета, какие империя имела на Милан, давали возможность лишь для кажущегося союза, а при австро-бургундском императоре миланский вопрос дополнительно осложняло присутствие бургундского. В этой ситуации ему пришлось искать противовес в другом месте, и поначалу он счел, что нашел его в особе Филиппа Красивого. Когда эта комбинация развалилась из-за безвременной смерти последнего, он обратился к Фердинанду Арагонскому; это был очень неосторожный шаг, усиливавший уже не князя без собственной страны, а главу могучего народа. Потом он вернулся к императору. Итогом всей этой политики нестабильного равновесия стал Камбрейский договор. Кардинал задумал его, не сводя глаз с Италии; он пожертвовал всем ради союза с империей, питая странную иллюзию, что может его усилить за счет подключения арагонского короля и папы, которых, несомненно, воспринимал как легко управляемых статистов! Ведь среди всех этих проявлений недостаточной проницательности надо отметить, что он ни о чем не догадывался в отношении Юлия II.
Следовательно, его политика была неудачной — неверной в принципе, плохо организованной в плане комбинаций. В лучшем случае можно сказать, что он исключительно легко варьировал средства. Большую силу ему придавал, несомненно, авторитет, и его достоинством была несомненная уверенность в себе, благодаря которой он обладал такой чертой характера, лучше всех компенсировавшей ошибки, как решительность. «Полагаясь на свои силы, — пишет Гвиччардини, — он смело брался решать вопросы самостоятельно, и эти качества не встречаются ни в ком из тех, кто позже был его преемником». Вот, можно сказать, верное суждение о его роли и о последствиях его смерти.
Что касается самой сути вещей, то не слишком заметно, чтобы эта смерть что-либо изменила. Еще до 25 мая спасение Венеции уже не могло вызывать сомнений: папа во всем действовал против Франции, Испания и швейцарцы относились к ней все хуже, Англия была недоброжелательна, а Австрийский дом, хоть и понес, по словам одного посла, «большую потерю» со смертью кардинала, еще до нее плел против французов подозрительные козни. Сложилась крайне неясная ситуация, вредная и опасная для Франции. Что сделал бы Жорж Амбуазский, чтобы нейтрализовать эти события во всё более усложнявшихся обстоятельствах, если он не смог не допустить их в момент наибольшего успеха, достигнутого королем?