ПАНИКА, ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ДУГОЙ пронзившая тело, вызвала головокружение и заставила его упасть посреди палубы на колени. Сознание померкло, и он уже не понимал, где реальность, а где горячечные галлюцинации.

В голове, словно осенние листья, кружили какие-то лица и имена, но они ничего для него не значили.

Он знал этих людей.

И все же не узнавал их.

«Они ушли. Все ушли, — говорил ему голос, походивший на хруст сухих, тонких костей.— Все до единого затянуты в туман, в темные места, неподвластные разуму. То, что забрало их, все еще там, и оно идет за тобой...»

Когда мгла стала надвигаться, собираясь в огромное клубящееся облако забвения, он на четвереньках пополз по палубе. Отчаянный утробный стон перерос в пронзительный, бездумный вопль, эхом разнесшийся в пустоте тумана.

Он был одинок.

Никогда в жизни он не был так одинок.

— Пожалуйста, — пробормотал он. — Пожалуйста... только не я...

Там, в обволакивающих глубинах тумана, он видел огни, пульсирующую желтую фосфоресценцию, заставляющую туман мерцать и светиться, будто в нем горел огонь. Свет становился все ярче и ярче, словно прожектор, как если бы лодка приближалась к грузовому кораблю или маяку. Но теперь он исходил не из одного места, а со всех сторон, с одинаковой интенсивностью, будто судно накрыл сияющий купол. Слышался шум, напоминающий металлическое дребезжание, которое становилось все громче, переходя в безумное крещендо.

И он принял его за биение сердца.

Чудовищного сердца.

Его стук эхом отражался от фибергласовых палуб и акриловых иллюминаторов. Стальные крепления и поручни гремели, словно готовые оторваться от корпуса.

Туман был таким густым, что видимость не превышала четырех футов. Все равно что находиться в закрытом гробу. Туман окутывал его светящимся и искрящимся покрывалом, втискивал в узкий, клаустрофобный канал, вытягивал воздух из легких.

Вокруг двигались фигуры — люди, чьи тела были изрезаны, изранены и покрыты страшными швами. Они проплывали мимо него, анатомические призраки с черными засасывающими дырами вместо глаз, блуждающие огни, наполовину из плоти, наполовину из эктоплазмы. Они рассеивались, словно болотный газ, но призрачные огни продолжали пульсировать с пугающей яркостью.

Теперь туман казался не столько газом, сколько живой тканью, которая ползла по нему, заворачивая его в погребальные одежды, призрачные мантии и змеящиеся эфирные щупальца, а то дребезжание становилось все громче. Он пытался кричать, пока горло не закровоточило и не покрылось язвами, но так и не смог издать ни звука.

Он оказался заперт в вакууме небытия.

Навсегда затянут в него.

Туман поднял его высоко над палубой и медленно понес над морем. Светящиеся глобулы, похожие на раскаленных добела насекомых, ползали по его телу, оставляя следы жгучей, как кислота, такой же светящейся слизи. Он поднес к лицу трясущуюся руку и понял, что может видеть сквозь нее... плоть была прозрачной, кости светились, нервы напоминали раскаленные электрические провода, а вены и артерии превратились в медленно извивающуюся черную сетку.

Словно рентген.

Он висел в воздухе, как болтающийся на виселице труп, а тот мясистый стук становился таким оглушительным, что ему казалось: вот-вот лопнет череп... А затем туман поредел, расступился, явив гигантскую стену из пульсирующей плоти. Студенистая, идущая рябью утроба, непотребно сжимающаяся и разжимающаяся, приближалась, пока аммиачные выделения не брызнули ему в лицо и не обожгли глаза. Утроба раскрылась, и его стало засасывать в нее, втягивать все глубже и глубже в ее склизкие, волнообразно сокращающиеся недра, навстречу жуткому мерцающему свету. Потоки ядовитой слизи захлестнули его, и наконец он, словно зародыш, был выброшен в палату, залитую грязно-желтым светом.

Именно тогда и только тогда, оглядевшись, увидев и наконец осознав, он закричал.