Жизнь на этом подворье вдруг показалась мне не такой уж и страшной. С этой пустотой внутри мне стало совершенно плевать, где доживать. Матушка ещё что-то говорила, а я допила отвар из её кружки, стоявшей до сих пор нетронутой, и побрела в кровать.

Перина обняла, как обняла бы меня, наверное, Варя или моя дочь, оставшаяся дальше, чем все существующие планеты с чёрным космосом между.

Поражало одно: как я могла вот так быстро, за пару минут, буквально принять этого человека в своё сердце? Или это был зов крови? Одной крови в наших венах. Брат…

И тут я вспомнила о Степане. Ведь он из кожи лез, чтобы меня снова вернуть, поближе держать, расположить к себе и своей новой семье. Братом моим называл младенца!

Он не узнал! Он до сих пор считает меня дочерью. А матушка сейчас льёт слёзы не только о своём грехе. Она причитает по тому, кому не сказала правды, боясь оказаться отверженной.

— Какая же ты… — тихо прошептала я, глянув на женщину за столом. — Испортила свою жизнь, жизнь отца… — да, теперь я Степана считала и собиралась дальше считать отцом, потому что он жил с женщиной, которая его ни дня не любила! — И мою тоже, — добавила я, прислушиваясь к улице. Там было тихо. И дождь уже закончился.

— Поспи, милая! Всё наладится. Настанет утро, и всё наладится! — она подошла, погладила меня по голове, потом забрала посуду со стола и вышла. Шмыгнул по двери запор.

На столе осталась лампа.

Я встала, взяла табурет и поставила в углу, прямо под оконцем. Встала на него, оторвала тряпку и в эту дырку, проделанную в толстенном бревне, как в подзорную трубу, уставилась в черное небо.

Где-то там, далеко уже спасли или не успели спасти Костю. А Николай, наверное, не поверил ребятне. И решил, что я сама сбежала. Хоть бы так и подумал!

— Фёкла, лишь бы вы успели уехать. Потому что я ошиблась. Никакого везения мне не привалило. И все возле меня попадают в беду, как и раньше, тогда, в той жизни. Где небо разрезано вдоль и поперёк самолётами, где ночами продолжают гудеть машины, а не стрекотать кузнечики, как тут, — шептала я, моля Бога, обязанного призреть за этим местом, пожалеть семью моего не случившегося отца.

Я не помнила, как слезла с табурета, как улеглась на кровать. Снов не было. А утром проснулась от громких криков на улице.

Запор шаркнул по двери, вошла Агафия, за ней мать. Двери закрыли, и запор опять встал на место.

— Елена, пора рассказать нам, что за человек ломиться сейчас в ворота и обещает привести городничего. Говорит, у него есть бумага от твоего отца, позволившего жить и работать в усадьбе. Обещает, что упечёт в тюрьму, на каторге сгноит за то, что мы тебя здесь держим силою, — Агафия говорила спокойно, но таким твёрдым, уверенным голосом, что мурашки поползли по моей спине. Брови её поднялись так высоко в удивлении, что казались, приклееными, иначе не могла бы она так долго их держать.

Отвращение ко всей этой истории, похоже, и вызвало тошноту. Я сглотнула горькую слюну и присела в постели.

— Там, видимо, мой братец… Вересов Николай Палыч. Вы же знаете такого. Правильно? — не жалея мать, громко ответила я.

Сердца они во мне не оставили, и ждать даже намёка на человечность я им не обещала.

— Что? Какой Палыч? — с трудом поняв о чем я говорю, переспросила мать. Агафия зыркнула на нее.

— Что ты ей сказала? — выпалила игуменья и прошла к кровати, походя уронила табурет, зацепив подолом, но словно и не заметила этого.

— Родина Мать! Только в платке! — вслух озвучила я имя той, на кого она была похожа. — Ты не человек, ты памятник, тётушка. Каменный! Без сердца и без души!

— Она бредит, Агафьюшка, бредит, милая, — мать бросилась ко мне.

— Что она тебе рассказала? — тётка своим железобетонным голосом продолжала выспрашивать меня.

— Правду, — ответила я.

— Я узнала про Кирилла Вересова, только когда разговоры пошли, что вы гуляете. Тогда матушка твоя и упала в ноги мне, и назвала имя твоего отца! — игуменья вдруг опустила плечи и забубнила, глядя в пол.

— Так ведь не его я сестра, — ответила я.

— Ему кузина. А это тоже не самое хорошее, да и жить так не по-людски, без Божьего благословения, — Агафия говорила со мной теперь иначе: будто с сумасшедшей. От её приторного голоска становилось ещё хуже, чем от того… начального.

— Гуляла я с его братом. Николаем Павловичем. Выходит, я не Степановна? Значит, я Павловна? — спрашивала, а перед глазами стоял счастливый Степан, усаживающий меня за стол, смотрящий на меня, как на писаную икону, и не знающий, чем угодить. За него было обидно.

— Нет. Твоего отца звали Борисом, Еленушка… помер он и детей не оставил после себя, — я не сразу поняла, о чем она говорит, но когда через пару минут эти слова, вылетевшие изо рта Марии, сложились в предложение, я вздрогнула.

— Матушка Агафия, — за дверью раздалось женское басовитое обращение, и колотить принялись нещадно.

— Повтори ещё. Кто этот Борис? — я выбралась из-под одеяла, подошла к Марии и, нащупав рядом табурет, опустилась на него: ноги не держали совсем. — Умоляю, ради Бога, скажи, кем приходится мой отец Вересовым?

Сердце моё пропускало удары, а мне чудилось наоборот: после долгого простоя вновь, хоть пока не часто, а начинает биться.

— Борис Ильич Тимошников. Брат родной матери этого самого Кирилла Иваныча, который теперь хозяин усадьбы, — ответила мать, всё ещё шмыгая носом. Ты разве не с ним?.. — она осеклась, поняв, наконец, что говорили мы о разных людях.

— Так, значит… мать Кирилла… её брат… он ведь никто Николаю? — в голове моей роились цепочки родственных связей, которые я никак не могла собрать в нужную, понятную и логичную.

— Николай, если брат по отцу, то не кровные вовсе, — ответила Агафия, все ещё не отперев двери.

— Он заявляет, что жених официальный и что предложение сделал в доме какой-то Дарьи Митревны. И что свидетелей городничему приведёт больше дюжины, — разборчиво, уже вполне сказала женщина за дверью.

Я встала на ноги. Прошла к двери и громко велела:

— Открывай. Он и правда мой жених. И приведёт свидетелей, так и есть, — я не знаю, как чувствуют себя люди после полной остановки сердца, но мне сейчас было куда лучше и куда новее. Словно стояла на парапете, прыгнула, передумала и снова оказалась в изначальной точке. Словно качнулся маятник и мне: вот, держи ещё один шанс.

— Ни слова никому, а то всю жизнь себе испортишь, поняла? — грозно спросила игуменья.

— Поняла, — ответила я.

— Отвори! — приказала хозяйка этой игрушечной тюрьмы.

И я вышла, не оглядываясь на Марию. Матерью я её называть больше не хотела.

А вот тётка… В одном она не права была: в том, что не вызнала имя настоящего отца, не сделала ничего, чтобы попробовать наладить их брак. Но сейчас мне было не до них. Совсем не до них.