Если бы Данте Алигьери писал «Божественную комедию» в наши дни, он бы выделил отдельный круг ада для ситуаций, когда у вас чешется там, где чесать на людях неприлично.

В нашем подвальном бутике царила атмосфера светского раута, который пошел не по плану.

Жена Городничего, Авдотья Петровна, сидела на венском стуле (единственном, который не шатался) и пила травяной чай с мятой и, судя по запаху, с щедрой порцией самогона Кузьмича. Она только что примерила комплект «Вдова на охоте» и теперь вела светскую беседу о погоде.

— Осень нынче злая, — говорила она, деликатно ерзая на сиденье. — Влажность такая, что кости ломит. И кожа… зудит.

— Да-да, — подхватила Матрена, жена Мясника, которая стояла у зеркала, прикладывая к себе черный корсет. — Зудит страшно. Особенно… в пояснице.

Она сделала странное движение бедрами, словно пыталась танцевать ламбаду, не отрывая ног от пола.

Я насторожилась.

Две женщины — это совпадение. Но когда третья клиентка, тихая купчиха, начала тереться спиной о косяк двери, как медведь о сосну, я поняла: у нас проблемы.

— Барышня, — прошептал Жак, дергая меня за рукав. Глаза у него были размером с блюдца. — Это катастрофа.

— Что такое?

— Блохи, — выдохнул он с ужасом. — В кружевах блохи! Я говорил, что нельзя покупать ткань у старьевщика! Это конец! Нас сожгут!

Ситуация накалялась. Буквально.

Авдотья Петровна вдруг вскочила. Ее лицо пошло красными пятнами.

— Да что же это такое! — взвизгнула она, забыв о приличиях, и начала яростно чесать… скажем так, зону бикини, прямо через дорогую юбку. — Я горю! Там все горит!

— И у меня! — взвыла Матрена, бросая корсет на пол. — Это крапива! Ты что нам подсунула, ведьма⁈

Толпа загудела.

— Отравила!

— Порчу навела!

— Верните деньги!

— У меня муж — Городничий, он тебя в кандалы закует и в муравейник посадит!

Кузьмич, почуяв неладное, попытался закрыть собой прилавок, но разъяренные женщины с зудом в интимных местах страшнее татаро-монгольского ига. Они наступали, и в их глазах читалось желание линчевать.

Я схватила со стола тот самый комплект, который мерила Авдотья.

Ткань была теплой. Слишком теплой. Она грела руку, как чашка чая. И пахла… паленым волосом и серой.

В голове вспыхнуло воспоминание. Леди Элеонора. Ее горячая рука на манекене. Ее слова: «Я тебя сожгу».

— Ах ты ж, рыжая стерва! — прошипела я. — Это не блохи. Это магическая диверсия.

Блохи — это плохо. Но магия — это приговор. Если они поймут, что товар проклят, меня не спасут ни Граф, ни мои таланты маркетолога.

Нужно было действовать. Быстро. Жестко. И нагло.

Я запрыгнула на ящик, который служил мне трибуной.

— Тихо! — рявкнула я, хлопнув в ладоши так, что звук эхом отразился от сводов подвала.

Гул стих. Женщины замерли, продолжая, впрочем, почесываться.

— Прекратить панику! — я обвела их строгим взглядом. — Вы что, дамы, инструкцию не читали?

— Какую инструкцию? — растерянно спросила Матрена, почесывая бок.

— Устную! — нашлась я. — Это не зуд. И не крапива. Это — эксклюзивный эффект «Жгучий перчик»!

Я видела, как их глаза расширяются.

— Ткань пропитана специальным составом, — врала я вдохновенно, как никогда в жизни. — Смесь кайенского перца и афродизиаков! Это вызывает прилив крови к органам малого таза!

— К чему? — переспросила купчиха.

— К центру удовольствия! — пояснила я. — Вы чувствуете тепло? Чувствуете покалывание? Это просыпается ваша чувственность! Либидо разгоняется от нуля до сотни за три секунды!

— Либидо… — повторила Авдотья Петровна, прислушиваясь к ощущениям. — Так это оно… просыпается?

— Именно! Мужчины чувствуют этот жар за версту! Они сходят с ума!

Блеф сработал. Гнев сменился интересом. Но проблема оставалась: чесались они по-настоящему. И если я сейчас не сниму симптомы, они все равно меня убьют, просто чуть позже.

— Но! — я подняла палец. — Эффект очень сильный. Для новичков, непривычных к таким страстям, мы предлагаем… нейтрализатор. Охлаждающий бальзам! Входит в стоимость комплекта!

Я спрыгнула с ящика и схватила банку с остатками мятного масла и огуречного сока, которые мы не успели пустить в дело.

— Кому тут горячо? Подходи!

Первой, конечно, была Матрена.

— Мажь! — скомандовала она, закатывая рукав (зуд пошел по всему телу).

Я зачерпнула зеленую жижу.

Внутри меня все дрожало. Я понимала: мята холодит, но магию она не снимет. Мне нужно было что-то большее. Мне нужен был лед. Настоящий холод.

Я закрыла глаза на секунду. Представила Графа. Его ледяные глаза. Снег в его кабинете. Иней на его ресницах.

«Замерзни, — приказала я про себя, втирая мазь в руку Матрены. — Ну пожалуйста, замерзни к чертовой матери!»

Мои пальцы покалывало. Странное ощущение, словно я сунула руки в морозилку.

— Ох… — выдохнула Матрена. — Холодок пошел…

Я открыла глаза.

Мазь на руке мясничихи не просто блестела. Она слегка парила, как сухой лед.

— Приятно-то как! — простонала она, блаженно закатывая глаза. — Прямо… контрастный душ!

— И мне! И мне мажь! — закричали остальные.

Я металась между ними, как медсестра в полевом госпитале. Мазала шеи, руки, плечи. Каждое прикосновение отзывалось во мне странной вибрацией. Я чувствовала, как чужая, злая, горячая магия Элеоноры шипит и гаснет под моими руками.

— Ну вот, — сказала я, вытирая руки о передник, когда последняя «пациентка» перестала ерзать. — Теперь баланс восстановлен. Огонь страсти и лед благоразумия.

— Чудеса… — пробормотала Авдотья Петровна, ощупывая себя. — И правда, не чешется. А тепло такое… приятное осталось внутри.

— Я беру! — заявила Матрена. — И трусы эти, жгучие, и мазь. Две банки мази! Мужа намажу, пусть тоже… взбодрится.

* * *

Через полчаса подвал опустел.

Мы сидели на полу, среди разбросанных лоскутков и пустых банок.

— Пронесло, — выдохнул Кузьмич, отхлебывая из фляжки.

— Барышня… — Жак посмотрел на меня странно. Он сидел в углу и теребил край своего шейного платка. — Я видел.

— Что ты видел, Жак? — устало спросила я.

— Когда вы мазали Матрену… У вас пальцы светились. Синим. Как у…

Он не договорил, но я поняла. Как у Графа.

— Тебе показалось, — отрезала я. — Это фосфор. Рыбы много ела.

Я встала и подошла к злополучному красному комплекту, который лежал на столе. Я коснулась ткани.

Она была холодной. Обычный атлас. Никакого жара. Никакой магии.

Я сжала ткань в кулаке.

— Элеонора, — прошептала я. — Ты хотела войны? Ты ее получишь. Ты думала, я испугаюсь и сбегу? Черта с два.

Я посмотрела на свои руки. Они были обычными. Никакого свечения. Но я помнила это ощущение. Ощущение власти над материей.

— Теперь я знаю, что у нее есть магия, — сказала я вслух. — И она не боится ее применять. А у меня есть… мята. И, кажется, кое-что еще.

Я повернулась к своим.

— Собираем вещи. Завтра мы идем к Графу. Но не как должники. А как потерпевшие. И как свидетели применения боевой магии против мирного населения. Посмотрим, как Ледяной Волк отреагирует на то, что его бывшая пытается поджарить его будущую… партнершу по бизнесу.