Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Именно столько отделяло меня от перспективы стать женой золотого жаба Зубова и начать карьеру массажиста его пяток.

Я сидела за столом, обложенная счетами, монетами и собственным отчаянием.

— Математика — наука точная, но жестокая, — пробормотала я, отодвигая стопку медяков. — Чтобы отдать долг, нам нужно продать три тысячи банок «Молодильного молочка». В городе живет от силы пятьсот платежеспособных женщин. Даже если я заставлю их мазаться моим кремом три раза в день и кормить им кошек, мы не успеем.

— Может, Зорьку продадим? — робко предложила Дуняша, вытирая пыль с иконы.

— За цену Зорьки мы можем купить только время подумать. Минут пять, — отрезала я.

Кузьмич, который теперь ходил трезвый и злой (я держала слово: нет прибыли — нет самогона), хмуро ковырял в зубах щепкой.

— А может, почку продать? — буркнул он. — Слыхал я, лекари покупают.

— Чью? — насторожилась я.

— Дык… Прохора-банщика. Он здоровый, как бык. Поймаем в темном углу…

— Папа, криминал мы оставим на крайний случай. Мне нужен легальный бизнес. Но с маржинальностью наркокартеля.

Я встала и подошла к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Мозг кипел.

Во дворе царила пасторальная идиллия. Куры копались в грязи, кот Василий охотился на муху, а соседка, баба Клава, занималась стиркой.

Она развешивала белье на веревке, натянутой между яблоней и сараем.

Я смотрела на это зрелище, и мои глаза медленно расширялись.

Ветер лениво трепал огромные, серые, необъятные панталоны. Они были сшиты из грубого полотна, имели начес внутри (видимо, для суровых зим и суровых нравов) и напоминали паруса дирижабля, потерпевшего крушение. Рядом с ними, как флаги капитуляции, висели бесформенные сорочки, больше похожие на саваны.

— Боже, — прошептала я. — Как они размножаются?

Это был риторический вопрос. Но ответ на него пугал. Мужчина в этом мире должен был обладать фантазией уровня Сальвадора Дали и либидо мартовского кота, чтобы захотеть женщину в этом.

Я представила Графа Волконского. Его холодный взгляд, безупречный мундир. Представила, как он видит… вот это. Да у него же случится перманентная заморозка всего организма!

— Секс, — выдохнула я.

Дуняша за спиной уронила тряпку.

— Что?

— Секс, Дуня! — я развернулась к ним, чувствуя, как в крови закипает адреналин озарения. — В этом мире секс — это долг. Повинность. Как налоги заплатить. Женщины не чувствуют себя желанными. Мужчины ходят налево, к актрисам, потому что дома их ждут жены в мешках из-под картошки!

Я схватила уголек и кусок оберточной бумаги.

— Жак! Сюда! Мы меняем профиль!

— Опять? — простонал наш кутюрье, выглядывая из кладовки. — Мы же только этикетки на мазь наклеили…

— К черту мазь! Мазь — это для лица. А мы будем работать с тем, что ниже.

Я размашисто нарисовала на бумаге треугольник. Потом пририсовала к нему тонкие веревочки.

— Что это? — Жак склонился над рисунком, щурясь. — Повязка на глаз? Намордник для кота?

— Это стринги, Жак. Трусы.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать.

Жак залился краской так стремительно, что у него покраснели даже уши. Дуняша охнула и перекрестилась.

— Варя! — прошептала она. — Срамота-то какая! В этом же… в этом же дуть будет! Простудимся! Женские органы застудим!

— Не застудим, — жестко сказала я. — Это белье не для тепла, Дуня. И не для гигиены. Оно для того, чтобы мужчина, увидев тебя, забыл, как дышать. Чтобы он забыл про долги, про войну и про то, как его зовут.

Я посмотрела на Жака.

— Нам нужна ткань. Шелк. Атлас. Кружева.

— Денег нет, — напомнил Кузьмич.

— Значит, идем на охоту.

* * *

Лавка старьевщика Мойши находилась на окраине, в полуподвале, и пахло там пылью веков и жадностью.

Мойша был маленьким, юрким старичком с глазами-бусинками, которые видели цену всему, включая мою совесть.

— Шелк? — переспросил он, поглаживая жидкую бороду. — Есть шелк. Но дорого.

Он достал из сундука обрезки. Это были остатки былой роскоши: подол бального платья, прожженный свечой, старый камзол с оторванным рукавом и траурная вуаль.

— Это мусор, Мойша, — сказала я, перебирая лоскуты. — Но у меня золотые руки. Я возьму вот этот алый атлас. И черное кружево. И вот эти кости… это китовый ус? Отлично. Корсет тоже берем.

— Три серебряных, — заявил старьевщик.

— Денег нет, — честно призналась я. — Но есть бартер.

Я достала из кармана последний, заветный горшочек «Грешной вишни», который припрятала для себя.

— Что это? — Мойша принюхался.

— Это, мой друг, эликсир семейного счастья. Ваша супруга, Сара, давеча жаловалась на рынке, что вы на нее не смотрите. Что она для вас — как мебель.

Мойша нахмурился.

— Сара много болтает.

— Подарите ей это. Пусть намажется после бани. И я гарантирую: сегодня вечером вы забудете про свой радикулит.

Мойша посмотрел на баночку. Потом на меня. В его глазах мелькнула искра надежды.

— Забирай тряпки, — махнул он рукой. — Но если не сработает — я приду за деньгами.

* * *

Мы вернулись домой с добычей. Мастерская (бывшая кухня) превратилась в лабораторию порока.

Жак плакал. Натурально рыдал, когда я заставила его резать алый атлас на крошечные треугольники.

— Барышня! — стонал он, щекая ножницами. — Тут же на целый шейный платок хватило бы! А мы… мы режем на веревочки! Это кощунство!

— Это инвестиции, Жак. Режь.

Я руководила процессом. Проблема была в технологиях. Резинки в этом мире еще не изобрели. Пришлось импровизировать.

— Ленты, Жак. Делаем на завязках. Это даже лучше. Развязывать бантики зубами — это часть прелюдии. Записывай в инструкцию.

Жак краснел, бледнел, но записывал. В нем проснулся инженер.

— А вот тут, барышня, — он тыкал иголкой в выкройку лифа, — если мы проложим китовый ус не прямо, а дугой, и добавим слой сукна… оно же будет держать форму!

— Бинго! — воскликнула я. — Ты изобрел пуш-ап, мой мальчик. Мы назовем это «Эффект Волконского» — поднимает всё, даже настроение.

* * *

К вечеру первый комплект был готов.

Мы назвали его «Вдова на охоте». Алый атлас, черные кружева, ленты. Это было маленькое произведение искусства, созданное из мусора и похоти.

— Примерка! — объявила я.

Дуняшу пришлось загонять за ширму угрозами и шантажом.

— Я не выйду! — пищала она оттуда. — Я голая!

— Ты не голая, ты в шедевре! Выходи, или я расскажу кузнецу Вакуле, что ты спишь с плюшевым медведем!

Ширма отодвинулась.

Дуняша вышла, прикрываясь руками, красная, как тот самый атлас.

Я потеряла дар речи.

На ее пышных, рубенсовских формах это белье смотрелось не просто красиво. Это было оружие массового поражения. Высокие трусики подчеркивали талию, кружево обнимало бедра, а лиф… Лиф делал с ее грудью что-то незаконное.

— Ох… — выдохнул Жак, роняя ножницы.

В этот момент дверь скрипнула. В комнату, шаркая, вошел Кузьмич. Он искал ковш, чтобы попить воды.

Он поднял глаза. Увидел Дуняшу.

Ковш выпал из его рук и с грохотом покатился по полу. Глаза отца полезли на лоб, угрожая покинуть орбиты.

— Тьфу, свят-свят! — закрестился он, пятясь задом. — Девка! Ты почто в лоскуты нарядилась⁈ Мыши сарафан съели⁈ Срамота! Содом!

Он плюнул через левое плечо и убежал во двор, бормоча молитвы.

Я удовлетворенно кивнула.

— Реакция целевой аудитории получена. Шок — это то, что нам нужно. Если даже родной отец перепугался, представь, что будет с чужим мужем.

Я повернулась к Жаку.

— Шей всю партию. Завтра мы открываем «Тайную комнату». И первым делом мы пригласим туда жен самых богатых купцов. Под грифом «Совершенно секретно». Мы будем продавать им не трусы, Жак. Мы будем продавать власть над мужчинами.