Бывший детектив-лейтенант Лесли Консорт обожал гамаки. Но когда залезаешь в уютный гамак, растянутый между пальмами на берегу под теплым тропическим бризом, трудно не уснуть.

Ветер обдувал ему щеки и нежно покачивал гамак. Веки так и норовили сомкнуться, но Лесли окинул еще одним взглядом белый песчаный пляж у деревушки Манунтел. Это место на побережье Оахака туристы не очень-то жаловали. Тот, кто все-таки сюда добирался, обычно пополнял ленту в «Инстаграме» и в тот же день срывался дальше. Даже самый склонный к оседлости гринго не выдерживал здесь дольше трех-четырех недель – его охватывала особая форма островной лихорадки, которая подзуживала найти место еще идеальнее. Нет, путники редко застревали в Манунтеле, несмотря на теплую голубую воду, богатое биоразнообразие и нетронутые пляжи. Просто в этом крохотном прибрежном поселке на пять сотен жителей c разбросанными по пляжу хижинами и единственной таверной с вечно открытыми окнами и соломенной крышей было совершенно нечем заняться.

По этой причине обитатели пляжного мексиканского городка относились к Лесли Консорту с некоторым любопытством. Он приехал сюда бледным, пузатым, одеревеневшим от напряжения. Несколько месяцев этот странный белый ошивался по городу, потом его все чаще стали замечать на пляже или в плетеном гамаке с единственной на весь город prostituta. Еще спустя два месяца он заметно похудел и взамен жира приобрел рельефные мышцы и темно-бронзовый загар. С первого дня он всем и вся предлагал свою помощь, даже если его не просили. Починил крышу Ана-Клаудии. Убрал камни с участка Мойсеса.

В тот поздний октябрьский день Лесли лежал на спине и водил пальцами ног по песку. У берега плескалась стайка местных детей. В это время года море было еще теплым и только начинало остывать. То и дело Лесли ловил на себе взгляды ребятишек, и те с улыбкой махали ему руками.

– Unete, – кричали они.

Лесли пытался выучить испанский. Но и без испанского было понятно: его зовут поиграть в волнах. И он лишь качал головой, улыбаясь в ответ.

Лесли выскользнул из гамака и подошел к дереву, на котором росли каймито. Плоды были желтые, размером примерно с теннисный мяч, с соском, как у лимона. Впервые Лесли попробовал этот фрукт несколько месяцев назад и, пока чистил, весь измазался в какой-то клейкой жиже. Теперь он знал: сочную мякоть лучше сразу кусать.

От дерева к гамаку Лесли возвращался, выпрямив спину, которая не беспокоила его уже с конца августа. Напрашивался вывод: единственной причиной его боли в спине были Соединенные Штаты Америки.

Он нырнул в гамак, по щеке побежала струйка фруктового сока. Правой рукой он полез в карман за сигареткой, но вдруг заметил другого белого, который шел вдоль длинной песчаной косы. Не вылезая из гамака, Лесли вытянул шею, чтобы разглядеть незнакомца. Одинокий силуэт направлялся прямо к тому месту, где под теплым бризом покачивался Лесли. Маленькие мексиканцы теперь тоже заметили гринго и мигом позабыли про свою игру: они бежали за ним по пятам, выкрикивали какие-то вопросы, которые тот, похоже, не понимал. Когда он подошел ближе, что-то в нем показалось Лесли знакомым. За время своей семнадцатилетней службы в полиции этого человека он уже встречал. Лесли перевалился на бок и свесил ноги – каймито упал и покатился, собирая на себя песок.

Лесли прищурился, всматриваясь в приближающуюся фигуру.

– Только не это, – прошептал он.

Человек уверенно шагал прямо к нему. Некоторые ребятишки начали смеяться и тыкать пальцем в Лесли, как будто тоже распознали намерения незнакомца. Бежать было бы недостойно, поэтому Лесли Консорт просто ждал в своем гамаке, когда Бобби Фриндли дойдет до него.

Лесли узнал Бобби издалека, но вблизи заметил легкие изменения в его внешности. Последние месяцы пошли на пользу не только Лесли. В движениях Бобби читались уверенность и сила, он превратился в настоящего мужчину.

Когда Бобби подошел к гамаку, Лесли удалось наконец выудить из кармана сигарету, и он сделал долгую затяжку. Мальчишки, сновавшие вокруг Бобби, прыснули в стороны – видно, почувствовали, что дело серьезное и лучше держаться подальше. Лесли выдохнул и поднял глаза на Бобби, который, в свою очередь, оценивал перемены в Лесли.

– Хорошо выглядишь, Лесли.

– Спасибо, Бобби, ты тоже.

– Когда мы виделись в прошлый раз, ты был как зомби. Обвисшая кожа, в руке чизбургер, – Бобби подобрал каймито и стряхнул песок.

– В Мексике гораздо лучше.

Бобби промолчал. Он стоял чуть боком, скрестив на груди руки. Лицо его было непроницаемо. Лесли медленно слез с гамака, приспустив натянутые на живот плавки.

– Кажется, я должен объясниться, – сказал он.

– Ага. Только позволь сначала рассказать, чем я занимался все эти месяцы.

Лесли и Бобби шли по пляжу. Стайка мальчишек, не дождавшись шоу, вернулась к своим играм в океане. Они с разбегу прыгали в небольшие волны, которые катились к берегу от рифа.

Бобби подобрал камешек и, запустив его по воде, сказал:

– Ты попросил меня вернуться в братство «Тета Ро Каппа», так как искренне верил, что изнасилование было. А верил ты потому, что накануне ночью под крестом в Президио-парке обнаружил четверть миллиона долларов. Деньги сразу убедили тебя в правдивости гороскопов.

– Мы видели нападение тигра, мужика протащили за джипом, а когда я нашел деньги… Не то чтобы я их искал. Пока мы с Лапейр ждали набега кладоискателей, она начала рыть около своего креста, а я просто… Да их толком и не спрятали. Земля была совсем свежая, недавно вскопанная.

– И ты нашел четверть миллиона долларов, спрятал их, вероятно, в багажнике, и потом просто торчал там, отрабатывая смену.

Они добрели до скопления валунов, мокрых после прилива. Бобби уселся на один из них, а Лесли встал рядом и повернулся к океану.

– Отдаю тебе должное. Другой бы тут же и пропал с деньгами, но ты хотел удостовериться, что «насильники» получат по заслугам. К несчастью, от нежданного богатства ты потерял голову. И не просто вломился в дом, но еще и в собаку стрелял. Стефани Амбросино погибла там, у холма, на котором стоит братство, но парней нельзя было привлечь даже за нарушение общественного порядка…

Лесли хотел было объяснить, что его это не слишком волновало. Почти всю свою взрослую жизнь он сталкивался с ущербностью американской судебной системы. Но в последние три месяца – с того момента, как попал в Манунтел и понял, что может быть здесь счастлив, – Лесли чувствовал, как внутри что-то свербит. Он не сразу догадался, что это, но, когда боль в спине ушла, зуд в подсознании проявился отчетливее. И однажды утром, обнимая сладко спящую мексиканскую проститутку, он вдруг осознал. Это было чувство вины. Его бегство было рефлекторным, как у мальчишки, который спасается от воображаемых монстров в темном гараже, вот только в гараже у Лесли чудовища были настоящими – от хронической боли до ненасытных бывших жен, от серийных убийц до высокого холестерина. Но самым страшным чудовищем оказалось ощущение собственной ненужности.

– Что ты от меня хочешь, Бобби?

– Мы его остановили. Астролога-убийцу. Это был Терри Аббатиста.

– Даже в этой глуши я видел новости. Прочел твою статью в интернет-кафе в Мехико. Жаль, что так вышло с Майло и Лапейр.

– Майло все еще ходит по врачам. По-прежнему остроумно язвит, хотя некоторые мышцы лица у него теперь не двигаются. В том, что случилось с Майло, виноват лишь Терри Аббатиста. Но мы могли бы остановить его быстрее, если б лучше делали свою работу. Журналист-расследователь. Детектив, – Бобби запустил еще один камешек. Лесли поставил руки на пояс.

– К тому времени я перестал быть детективом, Бобби. Я стал нянькой. Разве ты не заметил, как мы работали на месте преступления? Последние три года жизни я только и делал, что ждал приезда парней в резиновых перчатках, с пакетиками и микроскопами. Их отдел постоянно рос, а все остальные – сокращались. В ту первую ночь в Клермонте Лапейр получила повышение в убойный отдел, но радоваться вместе с ней я не мог. Она так стремилась стать детективом, а профессия вымерла. Мы лишь обносим лентой место преступления и ждем ученых. Присяжным теперь нужны улики, которые не видны глазу. Никого больше не волнует, отвел ли подозреваемый взгляд, нашел ли ты едва заметную нестыковку в его мотиве или алиби. Улики микроскопичны. Жучки. Фолликулы волос. Глаза у меня уже старые, Бобби, да и мозги тоже. Не могу делать ту же работу, что технари и ученые. Лапейр повысили до менеджера печатных машинок.

– Когда я устроился в «Реджистер», Майло мне то же самое говорил о журналистике. А Аббатиста – о боге.

– Газеты скоро вымрут вслед за детективами.

– Вероятно. Но, может, двигаться стоит не только вперед, – Бобби взглянул на поджарых загорелых мальчишек, которые плескались в океане, а потом поднял правую ногу, спасаясь от набежавшей волны. – И мне кажется, ты очень скоро пожалеешь, что детективы еще не вымерли. Трое из них прямо сейчас у тебя на хвосте. Накамура и Пирс нашли зацепку в Акапулько. А вот детектив-лейтенант Тереза Лапейр подобралась гораздо ближе. Она в тридцати милях на восток отсюда, в Туксии.

– Ты сказал, детектив-лейтенант?

– Да Лапейр скоро весь завод печатных машинок к рукам приберет. Месяц в больнице позволил начальникам ее заметить. И статья моя не повредила. Но за шестипроцентное повышение оклада она дорого заплатила. Потеряла почку, восемнадцать часов провела под скальпелем. Из живота и ног у нее достали три пули. Будь рядом ее напарник, предупреди он ее, что не стоит доверять людям Аббатисты…

Шарик вины в мозгу у Лесли начал разбухать. Ему хотелось, чтобы Бобби Фриндли ушел. Но одна вещь по-прежнему не давала покоя.

– А кто отправил Накамуру с Пирсом в Акапулько? Меня там никогда не было.

– Я. Не хотел, чтобы перехватили мою сенсацию.

– Так ты сюда за статьей приехал? Последний штрих к истории, вынесшей тебя на гребень славы? Может, ну его? Я нашел себе новую жизнь, получше прежней. И нашел в себе человека, получше прежнего.

– А как насчет «нашел четверть миллиона долларов»?

– Ну, Бобби, брось. Забудь, что видел меня.

– За последние полгода я повстречал троих людей, которые олицетворяли для меня фигуру отца. Один из них мертв. У второго не двигается правая часть лица. А третий здесь, на пляже. Помнишь, что он сказал мне перед тем, как почти бесследно исчезнуть?

Лесли не ответил. Он подтянул к себе ветку с каймито и сорвал еще один плод. Потом похлопал Бобби по плечу и зашагал вдоль грунтовой дороги по направлению к небольшой кучке хижин и лачужек, которую местные называли «Манунтел». Он скажет «до свидания» Ана-Клаудии. Предупредит Мойсеса с его травкой в горшочках, что скоро в маленький поселок в окрестностях Оахаки нагрянут полицейские и толпы журналистов. А сам Лесли заберет свой скудный скарб и отправится на юг. Он слышал, в Коста-Рике совсем неплохо.

Дойдя почти до конца пляжа, Лесли напоследок обернулся и увидел, что Бобби Фриндли сидит на прежнем месте. Волны, ведомые незримой гравитацией луны, разбиваются о камень прямо у него под ногами, а затем откатываются назад в синеву океана. И тогда Лесли вспомнил ответ на последний вопрос. «Я сказал ему писать все, от начала и до конца. Похоже, именно это он и хочет сделать».

Когда Лесли забрался на холм, Бобби встал со своего каменного кресла и, улыбнувшись, помахал на прощание. В его улыбке не было ни тени обиды.