На линии Маруноути в поезде, отправлявшемся со станции Икэбукуро до Огикубо, теракт осуществляла команда Кэнъити Хиросэ и Коити Китамура. Хиросэ — 1964 года рождения. На день происшествия ему было 30 лет. Он поступил на факультет естественных наук университета Васэда, окончив старшую школу при том же университете, специализировался на прикладной физике и выпустился в первой сотне лучших сокурсников. Он был отличным студентом, после окончания в 1989 году аспирантуры отказался от распределения и просто так покинул альма-матер. В организации был причислен к Министерству науки и техники и считался одним из главных специалистов в области химии. Вместе с Масато Ёкояма стоял во главе секретного плана создания автоматического пистолета. Высокий, на вид серьезный и спокойный молодой человек. Несмотря на свои 32 года, казался юнцом. На суде говорил спокойно, тщательно подбирая слова.

18 марта он получил приказ от старшего начальника из Министерства науки и техники Хидэо Мураи «распылить зарин в метро». Услышав это, очень удивился. Стало страшно от одной мысли, что будут жертвы. Но с другой стороны, говоря о своем тогдашнем настроении, Хиросэ понимал, что учение пустило в нем корни еще недостаточно. Он был поражен всей серьезностью этого дела, и, как человек, интуитивно чувствовал сильный внутренний протест, но при этом держался за верность исповедуемой им религии. Сейчас он признает ошибочность своего решения, но в тот момент у него не было ни запаса прочности, ни сил перечить приказу сверху — видимо, самого Асахары, как считает он сам.

Перед ним стояла задача — сесть во второй вагон следующего с Икэбукуро до Огикубо поезда и где-то в районе станции Отяно-Мидзу проколоть два пакета с зарином. Перед станцией его ожидала машина с Китамурой. Поезд прибывал на Отяно-Мидзу в 7:59. Номер состава по расписанию — A777. Подробные наставления давал «старший брат» Ясуо Хаяси.

Накануне 20 числа на тренировке в деревне Камикуйсики Хиросэ не рассчитал силы и погнул кончик зонтика.

20-го в шесть утра Хиросэ и Китамура вышли из конспиративной квартиры на Сибуя и доехали на машине до станции Йоцуя. Хиросэ по линии Маруноути доехал до Синдзюку, пересел там на линию Сайкё и добрался до Икэбукуро. В киоске купил спортивную газету и завернул в нее полиэтиленовый мешок с зарином. Убив немного времени, он сел в нужный поезд и встал около средней двери второго вагона. Но когда попытался вынуть пакет из сумки, газета громко зашелестела, что привлекло внимание — по крайней мере, так показалось ему самому — находившейся рядом школьницы средних классов.

Хиросэ, не в силах справиться с напряжением, вышел на станции Мёгадани или Коракуэн. А когда оказался на платформе, вновь почувствовал страх от серьезности собственных действий. Его разбирало острое желание просто покинуть станцию. Он сам признавался, что завидовал выходившим из поезда людям. Если подумать сейчас, то был важный поворот его судьбы. Выйди он там — и судьбы многих людей сложились бы совсем иначе.

Однако Кэнъити Хиросэ стиснул зубы и остановился. Вопрос решен, сказал он самому себе. Это важное дело необходимо выполнить. Не только я — другие делают то же самое. Не могу же только я один, струсив, сбежать.

Он решился и сел обратно в поезд. Но поскольку он, быть может, привлек внимание школьницы, то на этот раз поменял вагон. Сел на один дальше, в третий. На подъезде к Очяно-Мидзу вынул из сумки пакет с зарином и незаметно поставил его на пол. На этот раз газеты не было, только пакет, но он не беспокоился. У него не было времени для беспокойства. Чтобы убедить себя, он раз за разом повторял про себя мантры учения. Когда прибывший на Отяно-Мидзу поезд собирался распахнуть двери, он, не задумываясь, проткнул концом зонтика пакет.

Уже в машине Китамуры промыл водой из бутылки испачканный кончик и швырнул зонт в багажник. Старался быть осторожным, однако спустя какое-то время и у него появились симптомы отравления зарином. Язык не двигался, дыхание сперло, икры правой ноги сводило судорогой.

Хиросэ спешно вколол в ногу полученный от Икуо Хаяси сульфат атропина. Знакомый с наукой не понаслышке, Хиросэ с самого начала прекрасно понимал весь ужас зарина. Он в очередной раз обомлел от превышающей воображение силы яда. Пожалуй, в том вагоне сейчас творится нечто страшное. В сознании мелькнула мысль: «Глядишь, я тоже возьму и умру». Вспомнив, что Икуо Хаяси приказал в случае ухудшения состояния ехать к врачу в больницу «Аум Синрикё» в районе Накано, Китамура повел машину туда, но врача никто не известил о происшествии, и он был не в курсе дела. Зря прокатившаяся в Накано парочка вернулась в квартиру на Сибуя, где Хаяси оказал им срочную помощь.

Вернувшись в Камикуйсики, Хиросэ вместе с другими исполнителями отправился на доклад о выполнении задания к Сёко Асахаре. Тот довольно произнес: «Чтобы получить результат, достаточно доверить дело людям из Министерства науки и техники». Хиросэ сообщил в своем докладе, что по ходу, видимо, привлек внимание пассажиров и был вынужден перейти в другой вагон. На что Асахара, соглашаясь, ответил: «Я следил за астралом всех вас, но астрал Сандзяя[33] был мрачным. Подумал: что-то там случилось, — оказывается, вот что».

«Согласно учению, людские чувства считаются причиной ошибочного видения предметов, поэтому необходимо, чтобы они нас не захлестывали», — говорит Хиросэ.

Хиросэ проткнул оба пакета, после чего на пол вытекло 900 мл зарина. В результате один пассажир погиб, 358 получили увечья той или иной степени тяжести.

На станции Накано-Сакауэ от пассажиров поступил сигнал о людях без сознания. Двоих тяжелых вынесли: одного уже мертвым, второй была — Сидзуко Акаси[34], о которой речь пойдет ниже. Зарин собирал и ликвидировал работник станции Сумио Нисимура — его интервью также впереди. Однако поезд с разлитым зарином продолжал двигаться дальше. Доехав в 8:38 до Огикубо, он отправился в обратную сторону. На свое состояние жаловались даже те, кто ехал с Огикубо. Там же в вагон село несколько работников станции. Они вытирали швабрами пол, после чего почувствовали недомогание и были доставлены в больницу. Двумя станциями позже, на Син-Коэндзи, поезд наконец сняли с маршрута[35].

Разве можно оставаться безучастными

наблюдателями этого шоу?

Живет в Иокогаме. Приятное на вид лицо, аккуратно одет, хорошие манеры. Поэтому выглядит он моложе собственных лет. Сам считает себя оптимистом, человеком азартным. Речь весьма живая. С первого взгляда производит впечатление человека, не имеющего ничего общего с ожиревшей серьезностью. Однако, пообщавшись с ним некоторое время, начинаешь понимать, что он одной ногой уже стоит на территории старости. Сорок лет — веха в жизни, возраст, когда пора задуматься о главном.

Работает в косметической фирме, вместе с приятелями играет в группе на гитаре. Женат, линией Маруноути на работу не ездит, но иногда пользуется ею, когда ездит по служебным делам. Там, к своему несчастью, и оказался вовлечен в инцидент. Посмотрим, как повлияла эта случайность на его жизнь и сознание.

Неделей раньше я переболел сильной простудой. С начала работы в фирме это был мой первый пропуск по болезни. До этого ничем не болел.

Поэтому в тот день, 20 марта, ехал на работу после перерыва и, видимо, хотел приехать пораньше (смеется). Вышел из дома на 20 минут раньше обычного.

Как правило, я спокойно располагался на сиденье и, почитывая газету, ехал до офиса на Хатиодзи. Но в тот день мне нужно было в офис на Синдзюку. Туда я езжу раз в месяц. И именно в этот день проводилось внеплановое совещание менеджеров района. В таком случае я до обеда сижу на совещании, после чего еду в офис на Хатиодзи.

Совещание начинается в полдесятого. Из дома я вышел раньше семи. Доехав по линии Йокосука до станции Симбаси, пересел на Акасака-Мицукэ с линии Гиндза на Маруноути до станции Синдзюку-Гёэн. Офис рядом со станцией, время на дорогу — примерно часа полтора. На Акасака-Мицукэ поезд пустеет, и всегда можно сесть. Но в тот день, сев в поезд, я сразу почувствовал запах кислоты. Что поделаешь, поезд — место разных запахов. Потом запомнилось, что женщина напротив зажимала платком нос. Но не было ничего подозрительного.

Уверенности, был ли тот запах зарином, нет. Я узнал об этом со слов других и лишь подумал: «Вот оно что».

Доехав до Синдзюку-Гёэн, я направился в офис. Но когда вышел из вагона, в глазах потемнело. Даже подумал: свет выключили, что ли? С утра было ясно, а поднимаюсь по лестнице — окрестности как в дымке. Может, погода внезапно испортилась? Смотрю на небо — ни облачка.

В ту пору я употреблял лекарство от аллергии на пыльцу и подумал, что это из-за него. Я буквально на днях начал пить новый вид лекарства и подумал, что это — его побочное действие.

Добрался до фирмы, но вокруг все по-прежнему темно, и тело до невозможности вялое. Сел за стол, и оцепенел, глядя в окно. Закончилось совещание, пошел вместе с другими пообедать. Аппетита нет, ни с кем разговаривать не хочется. Молча поел, но при этом сильно вспотел. В ресторанчике «рамэн» по телевизору беспрерывно показывали новости инцидента с зарином. Сидевшие рядом коллеги подшучивали: может, ты тоже того? Но я тогда грешил на лекарство от пыльцы и только отшучивался.

После обеда совещание возобновилось, но состояние мое не улучшалось. Нисколько. Я решил показаться специалисту по аллергии от пыльцы. Тот поставил диагноз: «состояние неудовлетворительное» — и в два часа отправил меня домой. Лишь тогда я впервые подумал, что это действительно из-за зарина.

Но в ближайшую больницу я не пошел. Решил сходить в больницу рядом с домом, где мне прописали новое лекарство. Сам я не был уверен, в чем причина нынешнего состояния: лекарство от пыльцы или зарин. Так я вернулся домой в Йокогаму. На приеме признался, что в то время ехал в метро, и вот теперь такое состояние. Мне проверили зрачки и посоветовали немедля лечь в больницу.

На неотложке меня отвезли в Университетскую больницу нашего города. Тогда еще со мной все было в порядке — настолько, что, выйдя из машины, хотелось идти пешком.

Но к ночи заболела голова. Время за полночь, а у меня голова раскалывается. Позвал медсестру, та сделала мне укол. Острой боли не почувствовал, но вокруг места укола все как будто затвердело. Лекарство действовало час. В тот момент я подумал, что добром это не кончится. Но стоило боли ослабеть, в голове промелькнуло: «Ну, это еще куда ни шло».

А тут еще одна напасть: передозировали капли для глаз, и зрачки расширились, будто от удивления. Просыпаюсь на следующее утро — яркий ослепляющий свет… И только вокруг меня развешена бумага, чтобы прямые лучи солнца не попадали. Пока глаза не сузились до нормального состояния, пришлось провести в больнице еще один день. Хотя можно было и не оставаться.

Утром домашние принесли газеты. Знаки я пока не разбирал, но узнал, насколько все оказалось серьезным. Были жертвы, и немало. Ошибись окружающие — глядишь, погиб бы я сам. Но на удивление, ощущения опасности в тот момент у меня не возникало. В голове лишь крутилось: «Со мной все в порядке». Несмотря на то, что меня вовлекло в водоворот события, сообщение о жертвах совершенно не потрясло, наоборот — я смотрел новости посторонним взглядом, как одно из телевизионных шоу. И никакого чувства надвигающейся опасности. Нисколько.

Уже после я начал понимать, что так думать нехорошо. Нужно хоть немного злиться, взрываться. Когда это было? Осенью того же года. С течением времени во мне наконец-то начало проявляться такое настроение.

Не могли бы вы пояснить конкретней, что значит «думать так — нехорошо»?

Например, упади на глазах человек, я бы его спас. В случае если не пострадаю сам. Но будь он на расстоянии, допустим, метров пятидесяти, уже задумаешься, а стоит ли. Посчитаешь, что это — не твое дело, и закроешь глаза. Ввяжешься, опоздаешь на работу, возникнут проблемы… Вполне мог подумать и так.

Минуло несколько десятилетий после окончания войны, стремительно развивалась экономика, пропало чувство опасности, значение придается одним лишь вещам. Постепенно ослабло сознание, удерживающее людей от того, чтобы причинять боль окружающим. Слышать обо всем этом мне приходилось и раньше, но теперь меня одолевали реальные ощущения. Можно ли с таким настроением воспитывать детей? Думаю, нельзя.

Странное дело: пока в больнице вокруг меня устроили шумиху, сам я был совершенно спокоен. Даже чересчур. Например, когда окружающие, как бы шутя, говорили о зарине, я не обращал на это внимания. Таким было мое отношение к этому происшествию. А к лету я о нем забыл напрочь. Когда в газетах мелькали статьи об исках пострадавших, я вспоминал: да, было такое дело, — но считал, что ко мне оно не имеет никакого отношения.

Однако осенью я вскользь подумал, что так просто выкинуть из головы это происшествие нельзя. Это не значит, что я тут же изменил стиль поведения, но стал почаще задумываться на эту тему.

Как результат, я считаю, что личность должна занимать более жесткую позицию в японском обществе. В своей фирме я проработал двенадцать лет и как-то странно успокоился. В молодые годы, замечая что-то странное, мог сказать вслух об этих странностях. Но со временем все стало совсем не так.

В «Аум Синрикё» собралось немало выдающихся людей, но они в конечном итоге скатились до группового терроризма. Видимо, это говорит о слабости личности.

Однако спросите меня: ну а ты что, сильный? Боюсь, ответа не дам. Стараешься не потерять самого себя, но временами устаешь, начинаешь беспокоиться. Хорошо, если в такие минуты есть на что уповать, это успокаивает. К тому же в той или иной степени тем же занимаются другие. Но стоит нарушить баланс, перебрать с упованием — и окружение начнет тебя жалеть. И чтобы не потерять эту грань, требуется персональная сила. Конечно, и мне тоже.

В этом смысле я не могу считать себя «истинной жертвой».

Автобус пришел на две минуты раньше,

и с этого все началось.

Г-н Оохаси 22 года работает в крупной автодилерскои фирме. Сейчас трудится в сервисном центре района Оота, занимает пост начальника коммерческого отдела.

На момент инцидента этот большой центр еще не построили, и он ежедневно ездил на работу во временный офис, расположенный в квартале Хонан района Сугинами, откуда велась подготовка к открытию центра. До этого он выполнял обязанности начальника технического центра в Огу, но с I января 1995 года его направили на подготовку центра. В поезде линии Маруноути, уносившем г-на Оохаси на работу в офис Хонан, и произошла его злосчастная встреча с зарином.

Г-н Оохаси специализировался на контактах с клиентами по поводу ремонта автомобилей, попавших в аварию. Считает, что это похоже на работу портье в гостинице. До корней волос — технарь, выходец с рабочей площадки. Он может и не упоминать о таких вехах собственной биографии — они становятся понятны сами по себе. Волосы короткие, тело крепко сбитое; он и производит впечатление работяги. Ответственности за выполняемую работу — за двоих. Нисколько не красноречив. Работает вдумчиво.

Живет в районе Эдогава. Десять лет как женат, трое детей, старший ходит в четвертый класс начальной школы. За год до происшествия они переехали в новый дом. Год выдался лихим на события: переезд, смена работы, отравление зарином, как он сам говорит с горькой улыбкой.

Но, конечно, 1995 год не может закончиться для г-на Оохаси одной лишь горькой улыбкой по поводу всего, что выпало на его долю 20 марта. Банальные слова, но маленькая и счастливая семья после этого превышающего воображение акта насилия вступила на нелегкий путь. Просто автобус до станции Коива пришел на две минуты раньше, и в силу этой шалости судьбы г-н Оохаси попал в зариновый вагон.

Сейчас он преодолевает последствия газовой атаки и вместе с тем, присоединившись к группе пострадавших истцов, активно ведет общественную деятельность. Мечта г-на Оохаси — создание сети для оказания помощи страдающим в одиночку, как и он сам, жертвам теракта. И если у всех после часа интервью начинает сильно болеть голова, он отвечал на вопросы полтора часа. За что наша ему благодарность.

Первое интервью

До Накано я ездил со станции Коива. А до Коива — либо на автобусе, либо на велосипеде. Чаще на автобусе.

Около семи утра линия «Джей-ар» еще не битком набита. О сидячем месте можно не мечтать, но люди пока не набиваются как селедки. Для поездки на работу вполне сносно. Я 20 лет проработал поблизости — в отделении Сумида, поэтому первое время долгие поездки переносил с трудом.

20 марта я, как обычно, вышел из дома в начале восьмого. Однако автобус пришел на две минуты раньше расписания. Часто он опаздывает, но именно в тот день поторопился. Я попытался сесть в него, но не успел. Следующий пришел в полвосьмого. Когда я прибыл на станцию Йоцуя, ушло два поезда. Уже потом я понял, автобус пришел на две минуты раньше, и с этого все началось, стало поводом, что ли. Так выбиться из графика — первый случай в моей жизни. Прежде я такого себе не позволял, ежедневно добирался на работу в одно и то же время.

На линии Маруноути я всегда сажусь в третий вагон. В тот день тоже. На платформе Йоцуя в том месте хороший вид. Заканчивается крыша станции, и видна площадка университета Дзёти. Настроение — прекрасное, дышится легко. Но в тот день третий вагон оказался на удивление пустым. Обычно такого не бывает. В районе Йоцуя поезд еще полный, и сесть не удается. Места освобождаются намного дальше. Не знаю, почему, но в тот день в вагоне ехало всего десять человек. Я уселся, но при этом почувствовал что-то неладное. Почти сразу бросилось в глаза, что двое пассажиров сидят в каких-то странных позах. Мужчина завалился на сиденье, будто ему плохо. Женщина сидела на корточках. Она свернулась калачиком, уткнувшись взглядом в пол. Чувствовался необычный запах. Сначала я подумал, что кто-то из пассажиров просто пьян. Пьян и его стошнило. Оттого и запах. Не резкий, а несколько сладковатый, будто что-то прокисло. Но не ацетон. Нам приходится использовать в ремонте ацетон, и я знаю, как он бьет в нос. Здесь — нечто иное. Но я смог сесть, а запах — запах можно потерпеть. Стоило мне сесть, как сразу попытался уснуть. Обычно, заполучив место, я открывал книгу, но в тот день был понедельник, хотелось спать, и читать настроения не возникало. Конечно, глубоко уснуть невозможно. Закрываешь глаза и подремываешь. Но при этом слышишь все окружающие звуки. Вдруг раздалось объявление о прибытии на станцию Накано-Сакауэ. Я поперхнулся, встал и вышел из вагона. Просто рефлекторно.

Вокруг все — как в дымке. Смотрю на лампы платформы — они тоже бледные. Обратил внимание на сухость в горле, закашлялся. Причем очень сильно. На платформе рядом со скамейкой был краник с холодной водой. Решил первым делом прополоскать горло. В этот момент послышался громкий голос: «Человеку плохо! » Кричал крупный молодой человек, по виду — служащий. Поворачиваюсь и вижу: тот мужчина в вагоне лежит, не шевелясь. Так, на боку, параллельно сиденьям. Я чувствовал себя немногим лучше и направился к крану прополоскать горло. Не прекращался насморк, ноги подкашивались, дышалось с трудом. Я обмяк на той скамейке. Минут через пять вынесли на носилках пострадавших. Поезд уехал.

Ко мне подошел работник станции и спросил, с кем из моих знакомых можно связаться. Я передал ему визитку и попросил позвонить этому человеку. Затем меня отвели вверх по лестнице в какой-то станционный кабинет, где предложили посидеть и подождать.

Я даже не мог предположить, что произошло. Только темно перед глазами. Нигде не болит, но сопли ручьем и дыхание — будто я бегун-марафонец. Ноги еле плетутся, нижняя часть тела зябнет и ее крутит в судорогах. Помимо меня, в офис привели еще 4-5 пассажиров. Были и двое на носилках. Похоже, работники станции тоже не понимали, что произошло. Первыми нас расспросили о случившемся работники станции. Минут через 20-30 подъехала полиция, и нам опять стали задавать разные вопросы. Было тяжко, но я старался говорить как можно связней. Кто-то из сидевших рядом потерял сознание. Я боялся умереть, случись со мной то же самое. Я старался разговаривать с разными людьми. Держался и разговаривал.

Тем временем стало худо теперь уже работнику станции. У него тоже все потемнело перед глазами. Мы провели в офисе минут сорок. Работники надышались тем же воздухом, вот им и поплохело. Нам бы следовало поскорее подняться наверх, на воздух.

Наконец мы выбрались на поверхность. Приехали пожарники, соорудили нечто вроде временного лагеря беженцев, куда нас и отправили подождать. Однако меня пробирал холод, и сидеть в таком месте никак не хотелось. На земле расстелили одно тонкое покрывало, ляг на бок — станет только холодней. Шутка ли — на улице март месяц. Поблизости стоял чей-то велосипед, и я на него оперся. «Сознание терять нельзя», — повторял я самому себе. Двое лежали, остальные, так же, как и я, стояли, к чему-нибудь прислонясь. Тело дрожит от холода. Простояли мы так минут двадцать. В офисе провели около сорока минут, здесь еще двадцать. Выходит, целый час мы были оставлены на произвол судьбы, не получали никакой помощи.

В машину «скорой помощи» я не поместился, и добирался до больницы Накано в полицейском автобусе. Там меня положили на кушетку и обследовали. Я лишь понял, что хорошего мало, и почувствовал укол — мне в руку вставили капельницу. Пока я ехал в полицейской машине, по радиосвязи поступала самая разная информация. «Видимо, обладает отравляющим действием». Вот я и подумал, что отравился каким-нибудь ядовитым лекарством. Тогда даже в больнице еще не знали, что это зарин. Но мы-то как были, так и оставались в одежде, пропитанной этим газом. Теперь пожаловались на боль в глазах врачи.

Всю первую половину дня было жутко зябко. Меня закутали в электрическое одеяло, но даже при этом зуб на зуб не попадал. Давление подпрыгнуло до ста восьмидесяти. Обычно, как бы оно ни скакало, выше ста пятидесяти не забиралось. А тут такое высокое. Но я почему-то не беспокоился. О чем беспокоиться, когда я не понимал, что к чему.

В конечном итоге я пролежал там двенадцать дней. Все это время ужасно болела голова. Три дня и три вечера мне клали на голову пузырь с холодной водой. Обезболивающее не действовало, и это ужаснее всего. Однажды целые сутки продолжала то сильно, то слабо болеть голова, словно волны то нахлынут на берег, то откатятся. Была температура. Всего два дня, но под сорок.

Первые три-четыре дня сводило ноги судорогой, было трудно дышать. Будто бы горло внутри чем-то забито. Перед глазами пелена, и сколько ни смотри на улицу, выглядело все, как в потемках. Нарушилась фокусировка, и отдаленные предметы расплывались.

Капельницу ставили пять дней. Пока не восстановились показатели холинэстеразы в крови. Зрачки постепенно вернулись в прежнее состояние, но теперь стоило им сфокусироваться, как в глубине глаз сквозила острая боль, словно от удара током. Словно меня протыкали шилом.

Наконец-то выписавшись 31-го марта, я взял отпуск и весь последующий месяц восстанавливался дома. Головная боль не покидала. К тому же у меня подгибались ноги — упади где-нибудь по дороге на работу, будет двойное увечье.

Утром просыпаешься, и первой приходит головная боль. Будто с похмелья. Такая острая головная боль, будто пульсирует, надрываясь. И так все время. Но я не выпил ни одной таблетки — терпел боль. В организм попала доза яда, и я боялся: вдруг выпью что-нибудь не то и станет еще хуже. Игнорировал даже таблетки от головной боли.

Каждую неделю по средам ходил на прием в больницу Накано. Делал анализы мозга, глаз. Глаза по-прежнему болели, стоило сфокусировать зрение. Почему, не знал даже врач. Как и причину, почему никак не унимается головная боль. Я задавал всевозможные вопросы, но ответа по сути так и не получил. В больнице не было прецедентов с зарином, и они сами не знали, что делать. Посмотрят состояние глаз, померяют давление и говорят: приходите на следующей неделе. И так каждый раз.

Весь апрель я не работал, и вышел только после майских праздников — поехал в новый центр в районе Сёвадзима. Расставлял столы, настраивал компьютеры, каждый день допоздна. Если честно, так перерабатывать не следовало. Голова по-прежнему болела. А в период «сливовых дождей» в июне просто раскалывалась. Такое ощущение, будто надо мной нависала массивная глыба. Хочу что-нибудь разглядеть — и глаза поражает острая боль. Но даже эта боль в процессе работы постепенно ослабла. Работаешь себя не помня — и забываешь о ней. Поэтому пока на работе, даже не обращаешь внимания. Но стоит вернуться домой, расслабиться — и опять охватывает тупая боль. Вспоминаешь: ах да, у меня ведь болит голова. Хуже всего приходилось в электричках по дороге на работу и обратно.

Страшно было садиться в поезд. Войдешь в вагон, двери перед глазами закроются, и в тот же момент голову словно в тисках зажали. Доедешь до нужной станции, пройдешь турникет, выйдешь на улицу, и кажется, что полегчало, но тяжесть остается. Сосредоточиться и подумать о работе не удается. Стоит поговорить больше часа, и голова начинает болеть. И так до сих пор. В середине апреля мы давали полиции свидетельские показания — так я выбился из сил, пока дописал. На все, включая заявление о регистрации инвалида, ушло около пяти часов. Но в августе я взял недельный отпуск, после которого сам почувствовал, что боль ослабла. Спокойно ездил в электричках, боль в голове не беспокоила. Скорее всего, вдали от работы лопнула нить напряжения. Но отпуск закончился, начались будни. Два-три дня все было хорошо, а через неделю по дороге на работу боль устроила повторный налет. Голова разболелась опять.

18 августа, чтобы добраться до работы, потребовалось целых три часа. По пути вышел, и около часа пришлось отдыхать. Дождался, пока боль ослабнет, опять сел в электричку, снова заболела голова, и я опять вышел на платформу — и так несколько раз. На работу приехал в половине одиннадцатого. Я и сам понимал, что так никуда не годится. И вот один человек посоветовал мне обратиться в больницу Сэйрока — к психиатру Накано. Впервые я встретился с ним 30 августа.

Рассказал ему все, что со мной происходило, описал состояние, а он: это никуда не годится, сам факт работы для вас — самоубийство. Спрашивает, пил ли какие лекарства, говорю — нет. Оказывается, в этом был обратный эффект. С тех пор еженедельно хожу на консультации. Рассказываю, что произошло за неделю, как живу, что чувствую в электричках. Иногда в зависимости от состояния получаю другие лекарства. Когда болит голова, пью баффарин[36]. Кроме того — успокаивающее и снотворное, благодаря которому стал спать спокойно.

В конечном итоге, я не работал три месяца. Все это время продолжал ходить на консультации и пить лекарства. Оказалось, что у меня посттравматический синдром. Похожее состояние наблюдалось у пострадавших от землетрясения в Кобэ и вернувшихся из Вьетнама солдат. Вызвано оно внезапным страхом. После тех событий я четыре месяца подряд изнурял себя работой допоздна. Разумеется, накопился стресс. Но благодаря летнему недельному отпуску все напряжение словно вырвалось наружу.

Врач Накано первое время сердился: почему я так с собой поступал? Говорил, что все намного проще, и не нужно забираться в дебри, чувствуй себя спокойно. Я слышал, что полностью избавиться от ПТС невозможно. Душевная рана будет оставаться, пока свежа память. Изжить одни симптомы болезни невозможно. Была бы моя воля, вычеркнул бы память. Но сделать это не так-то и просто. А раз так, остается лишь терпеливо выносить эту болезнь. Не перетруждаться, не позволять накапливаться стрессу.

Ну вот, отдохнув три месяца, с сентября по ноябрь, с начала декабря я опять вышел на работу. Но тяжесть утренних переездов сказывалась, и я понимал, что на весь день меня не хватит. Сейчас я работаю полдня. С утра еду, а после обеда возвращаюсь. И в два часа уже дома. Так и привыкаю. Спрашиваю у врача Накано, можно ли с января увеличить время работы, а он отвечает: подожди, не торопись. Таким образом, как минимум до конца января я буду продолжать работать по полдня и отдыхать по средам. Среда — поход к врачу, выходной в этот день покрывается по статье несчастного случая на производстве.

Поездка на работу по-прежнему сказывается. Час езды от Коива, далее пересадка на Ханамацу на монорельс, где постепенно голова начинает тяжелеть. Приехав на фирму, первым делом выпиваю лежащий там баффарин, минут через тридцать успокаиваюсь, и все повторяется.

Глядя со стороны, я ничем не отличаюсь от других. Это невидимое людям страдание, и оттого бывает горше вдвойне. На счастье, мой начальник меня хорошо понимает. Говорит: «Одним поездом бы позже», — или: «Сам бы мог попасть в такой переплет». Поставили мне в больнице диагноз, объяснил я все начальнику, а он лишь говорит: «Нужно — ложись в больницу, только поскорее выздоравливай».

Вскоре после происшествия, уже в больнице, я видел мрачные кошмары. Вот наиболее запомнившийся. Кто-то пытается меня волочить. Окно прямо рядом с кроватью, и вот меня увлекают за собой. Оборачиваюсь — а там стоят покойники. Да, я часто встречался с призраками.

С давних пор видел сон, будто я птица и лечу по небу. А в те дни снилось, как меня подбивают в таком полете. Не знаю, стрелой или ядром. Подбитый, я падаю на землю, где меня запинывают до смерти. Вот такой сон. Раньше это был приятный сон, а сейчас превратился в кошмар.

Злость и ненависть к преступникам? Все это я уже пережил. Ненависть, естественно, есть. Скорее бы с ними расправились. Сейчас я могу сказать только это.

Второе интервью

Впервые мы встретились с г-ном Оохаси в начале января 1996 года. Во второй раз — в конце октября. С момента первой встречи прошло десять месяцев. Как за это время проходила реабилитация после осложнения — такова тема нашей нынешней встречи. По словам самого г-на Оохаси, состояние то улучшается, то ухудшается. Он и сейчас по-прежнему страдает от головных болей и бессилия. Но от головной боли — больше всего.

Вместе с тем, главной личной проблемой г-на Оохаси стало отлучение от прежней работы. За неделю до нынешнего интервью ему сообщил об этом старший начальник. «Некоторое время поработаешь на более простой, не требующей напряжения работе, и побыстрее выздоравливай». Произошел разговор, и на нынешней должности руководителя направления коммерческого отдела г-на Оохаси заменил его старший коллега.

Но это ладно. После долгой разлуки г-н Оохаси выглядит намного лучше. В клинику врача Накано в районе Кудан из своей квартиры на Эдогава он ездит на мотоцикле. Главная причина тому — головная боль от езды в электричках. В этот день к месту интервью он тоже приехал на мотоцикле. Атмосфера разговора по сравнению с прошлым разом была более оживленной, на его лице всплывала улыбка. Создавалось впечатление, что все движется в лучшую сторону…

Но, как говорит он сам, боль не видна постороннему глазу, и тяжесть этой боли ощутима только для него самого. Мы желаем ему поскорее выздороветь и вернуться на передовую.

После нашей первой встречи, с февраля по апрель включительно я приезжал на работу к восьми тридцати, и к трем уже возвращался домой. Головная боль не прекращалась весь день. Она как волны — то накатывала, то отступала. Болит и сейчас, и если заболит, то надолго. Как будто сверху наваливают, нахлобучивают что-то массивное. Есть и постоянная боль, будто от легкого похмелья. Постоянная. Когда чем-то увлекался, забывал, но все остальное время голова болела. Засыпал с мыслью «а-а, раскалывается». С конца августа до начала сентября неделю-две боль была сильнее прежней. Просыпался по ночам. Приходилось пить лекарства, ставить компресс со льдом. Посоветовался с начальником, тот говорит: не перетруждайся, работай только до обеда. С тех пор состояние остается неизменным. Наоборот, перешло в хроническое. Приезжая на работу, сразу выпиваю две таблетки баффарина. Если помогает, тем и ограничиваюсь. Сегодня выпил в целях профилактики. Сами понимаете, такой разговор.

С вами все в порядке? Извините, конечно.

Ничего-ничего. Все равно уже хроническое. Я работаю примерно в своем нынешнем состоянии и понимаю, как оно будет изменяться. Уже привык. Когда начинает болеть, в голове образуется некая точка, из которой боль распространяется по всей голове. Сейчас она слева. В разные дни она возникает то слева, то справа. Бывает, что по всей голове сразу.

Нынешняя моя работа — занесение в компьютер кодов разных видов работ по ремонту машин после аварии: пользоваться кодами очень удобно. Использую весь свой двадцатилетний опыт. Хорошо, когда фон монитора зеленый. От трех-четырехцветного фона начинают болеть глаза. Фокусирую на чем-нибудь взгляд, и начинается. Или смотришь на экран, кто-то окликнет, обернешься, присмотришься и — бах! Такая пронизывающая боль. Очень часто. Причем, если слева, болит внутри левого зрачка, если справа — то внутри правого. Будто меня пронзили вертелом. Когда длится такое, невольно задумываешься о самоубийстве. Со смертью станет легче. Я и сейчас думаю так же.

Пробовал сходить на прием к окулисту, тот немного посмотрел, и говорит: с вами все в порядке, состояние в пределах нормы. Вот и все. И ни о чем больше говорить не желает. Недавно разговаривал с одним врачом, тот сказал мне, что такие симптомы иногда возникают у сельхозработников. Если они используют органические фосфорные удобрения, поражаются нервы, и образуется сходное состояние.

Однако в этом году на обон[37] я в одиночку съездил к родителям в Иида. Расстояние в одну сторону — триста километров. Его-то я и промчался туда и обратно на 250-кубовом мотоцикле. Голова болит, беспокоился, смогу ли? Но вышло все, наоборот, очень приятно и легко. Воздух свежий, едешь себе, и сознание концентрируется четче, чем на обычной машине.

Но в конце этого лета, как я уже говорил, голова заболела опять. Некоторое время мог работать только в первой половине дня. Фирма пошла мне навстречу, но в конце октября меня освободили от руководящей должности. Начальник, конечно, обосновал: «Тебе вредно находиться на работе, сопряженной со стрессами». Спасибо ему за заботу, только очень горько с точки зрения опытного служащего.

«Работай, не напрягаясь». Так-то оно так, и я благодарен за такое внимание. Но уже через месяц после инцидента, с мая и до конца лета прошлого года я работал с большим рвением, чем обычно. Считал, что нельзя своими обстоятельствами причинять беспокойство фирме. Я терпел головную боль и работал в ущерб себе. Видимо, из-за этого тоже, как я уже говорил, прошлым летом в один момент взорвался. Чем же было для меня то терпение?.. Каждый день сплошные переработки, оставался на работе до последнего монорельса в полдвенадцатого, трудился не покладая рук. То, что я делал, было непозволительно, говорил мне позднее психиатр. Если задуматься, сказали бы мне: «Тебе нелегко, оставь ответственную должность, делай дело, не перетруждаясь», — признаться, это бы не противоречило моим нынешним мыслям.

Но я старался не брать в голову плохие стороны вещей. Досада — она ведь никуда не денется. И мне остается думать лишь о хорошем.

Говоря откровенно, сейчас я — как дева у окна. Стол мой передвинули на другое место, приезжаю на работу, а делать, по сути, нечего. Сажусь на свое место и перебираю какие-нибудь квитанции — работа, посильная любому. Накопленный до сих пор опыт уже не применишь.

И пусть это не стало для меня каким-то стимулом, я по-своему обдумываю разные планы: что, если сделать так, примут мои мысли к сведению или нет. Год вычеркнут из жизни. До сих пор я старался — все двадцать лет своего стажа. В сорок один стал начальником отдела, что само по себе несколько опережает обычный ход событий. Здесь можно позволить себе небольшую передышку. В чем я старался себя убедить.

И в самом деле — вы еще молоды, подрастают дети. Нужно терпеть и приводить организм в полный порядок. Сдаваться сейчас нельзя.

Да, не заглядывая в дальние дали, я шаг за шагом ступаю по земле. Смогу ли я избавиться от мучений, докуда смогу вести такой образ жизни — не знаю сам. Будущего не видно. Даже сейчас, работая до обеда, устаю.

Из-за несчастного случая по пути на работу мне перестали платить бонус, и мой годовой доход сейчас не превышает двух с половиной миллионов иен. Экономически ситуация крайне тяжела. Для служащих бонус — вещь существенная. Бонус покрывает все недостатки, возникающие в конце каждого месяца. И очень тяжко, если его не стало. Я недавно построил дом и выплачиваю банковский заем. Срок займа — тридцать лет, так что мне тянуть его до своего семидесятилетия.

Хоть у меня и болит голова, со стороны ничего особого не видно. Поэтому боль эта понятна только самому больному. Попробуйте представить, что каждый божий день вашу голову сдавливает камень или шлем. Если бы только освободиться от этой боли… Но, боюсь, мое настроение вряд ли понятно другим. Я ужасно одинок. Другое дело, лишись одной руки, или стань растением, тогда многие поймут и посочувствуют. Если бы я тогда умер, было бы легче. Вот до чего доходит… Но вспомнишь о семье, и понимаешь, что нужно держаться.

И только в тот день я случайно сел в первую дверь.

Поредевшие, но аккуратно уложенные седые волосы. Хороший цвет лица, но он совсем не толст. Лет десять назад начался диабет, и с тех пор он осторожен в еде. Вот только не может отказаться, если предлагают выпить. Любит сакэ.

Щегольская тройка темно-зеленого цвета. Прямая и уверенная речь. В нем невольно чувствуется убежденность человека, отдавшего послевоенной Японии полжизни. Также создается впечатление, что ему рано уходить на покой, что он еще поработает.

Инагава-сан родился в префектуре Кофу. Окончив электротехническое училище, поехал в Токио. В 1949 году поступил на работу в строительную компанию, где занимался оборудованием. Вскоре перешел в коммерческий отдел, начальником которого в шестьдесят вышел на пенсию. Из нескольких мест он получал предложения продолжать работу, но ему опротивело состоять на службе, и он вместе с двумя однокашниками открыл собственное дело; главным направлением стала продажа электроосветительного оборудования и консультации.

Работа шла своим чередом, но перетруждаться не приходилось. «Не расслабишься, но настроение, что тебя никто не использует, ни с чем не сравнимо». Сейчас Инагава-сан живет в городе Итикава (префектура Тиба) вдвоем с супругой. Двое детей выросли и отселились, есть три внука, самый младший родился через месяц после происшествия.

Особых увлечений нет. Всегда носит два амулета, подаренных женой.

Ближайшая ко мне станция — Симоуса линии Собу. До Синдзюку езжу без пересадки. Из дома выхожу в 7:25. На работу приезжаю в 8:40. Рабочий день начинается в девять, но поскольку фирма собственная, график не жесткий.

20 марта я смог сесть на освободившееся сиденье на Отяно-Мидзу. Эта станция — пересадочная, поэтому многие выходят. Затем пересел на Синдзюку на линию Маруноути, где тоже сел. Всегда входил в третий вагон.

В тот день также сел на первое сиденье третьего вагона. Смотрю — а там расползается какая-то лужа, будто что-то протекло. Это как раз то место, где между сиденьями лежал пакет с зарином. Сразу понял — это из него. Что это, я не знал, но по цвету напоминало пиво. К тому же странно пахло. Ненормальный запах. Бил в нос. Все это мне не понравилось.

В тот день поезд на удивление был свободнее обычного. Как правило, он набит так, что не протолкнешься, а в тот день никто не стоял, лишь разрозненно сидело несколько человек. Уже потом я понял: другие пассажиры, почувствовав странный запах, просто перешли в другие вагоны.

Далее, я обратил внимание на сидящего вот здесь (показывает на схеме вагона) мужчину. Его место было прямо рядом с зарином. Он сидел один. Видимо, как сел, так и заснул, и постепенно его состояние начало внушать опасение. Странно, ему, кажется, плохо. Вскоре на подъезде к станции Накано-Сакауэ с его стороны послышался грохот. Я читал книгу и поднял взгляд. Тот мужчина упал на пол, и лежал лицом вверх. Так, сидя, и соскользнул на пол.

Дело неладное, подумал я и продолжал смотреть. Все произошло прямо на подъезде к станции. Распахнулись двери, и я сразу же вышел. Собирался позвать работника станции, но в этот момент меня обогнал один молодой человек. Он побежал на другой конец платформы и позвал дежурного по станции. Сразу же появились работники метро и вынесли упавшего мужчину из вагона. Напротив него сидела женщина, она тоже была вся как кисель. Возраст — лет сорок-пятьдесят. Я в возрасте женщин не разбираюсь. Как бы там ни было — женщина средних лет. А мужчина — сильно в годах. Работник метро вынес мужчину на воздух, затем к нему присоединился еще один, и они вдвоем поволокли женщину на поверхность. Все это время я стоял на платформе.

Пока суд да дело, один из работников станции взял в руки и вынес на платформу пакет. То, что это зарин, никто не знал. Странный пакет, его перво-наперво нужно удалить из вагона. После этого поезд тронулся.

Я перешел на один вагон вперед. В третьем странно пахло, и находиться там что-то не хотелось. На следующей станции, Син-Накано, я вышел.

Иду по переходу, а из носа ручьем текут сопли. Странно, простудился, что ли? Затем начал чихать. Появился кашель. Ну, думаю, точно — простуда. Смотрю, а перед глазами все потемнело. И все это навалилось почти одновременно. И в самом деле — странно, но держу себя в руках. Сознание отчетливое. Шагаю легко.

Как я уже говорил, фирма — прямо у выхода из метро. Думаю, первым делом зайду в офис. Перед глазами по-прежнему темно. Насморк и кашель не прекращаются. Я почувствовал себя неважно и прилег на диван. Что-то произошло с глазами, я намочил полотенце и приложил как компресс.

Коллега сказал, что лучше наоборот приложить что-нибудь горячее, и я на этот раз смочил полотенце в кипятке. Около часа лежал с компрессом на глазах. И вот все прошло, будто ничего и не было. Яркое голубое небо. До того мне казалось, что я в мрачных потемках. Предметы видны, но какие-то совершенно бесцветные. Теперь все вернулось в прежнее состояние.

Весь день проработал, как ни в чем не бывало. Около десяти позвонила жена. Говорит, в метро сейчас происходит что-то ужасное. С тобой все в порядке? Я не хотел ее беспокоить, и ответил, что все в порядке. Глаза в норме.

Пошел пообедать в соседний ресторанчик «Соба», и случайно увидел телевизионные новости. Смотрю и вижу: действительно, творится жуткое. На самом деле, утром слышался вой сирен, но я не придал этому значения. Так из телевизора я узнал о зарине. Говорили, что все пострадавшие жалуются на темноту в глазах. Понял, что со мной произошло то же самое. Но при этом потемнение в глазах я никак не связал со странным запахом из пакета.

Пошел в больницу Накано, сдал анализы. Сказали: сужение зрачков, сразу же вкололи противоядие, поставили капельницу. Также сделали анализ крови, оказалось — понизился уровень холинэстеразы. Требуется немедленная госпитализация. Пока этот уровень не придет в норму. Делать нечего, позвонил в фирму, говорю: так, мол, и так, кладут в больницу. На сколько дней — не знаю. Приберитесь на моем столе. Позвонил домой, жена ругается: ты же сказал, что все в порядке (смеется).

Провалялся я в больнице шесть дней, с понедельника до субботы. Когда ложился, ничего меня не беспокоило. Несмотря на лежавший рядом зарин, я отделался легким испугом. Наверняка потому, что я сидел перед ним, пары на меня не попали. Воздух в вагоне движется спереди назад, и посиди я в той зоне одну-две станции, все закончилось бы намного плачевней. Выходит, судьба.

Нельзя сказать, что с тех пор я боюсь ездить в метро. Кошмары по ночам тоже не мучают. Может, потому, что я ко всему этому равнодушен. Но жест судьбы я ощутил. Обычно я вхожу не в первую, а во вторую дверь вагона. Будь все как всегда, и я бы уселся прямо под пары газа. И только в тот день я случайно сел в первую дверь. Без какой-либо причины. Просто так получилось. До сих пор везучим считать себя повода не возникало, сплошным невезением тоже не страдал. Что ни говори, обычная жизнь. Но, оказывается, бывает и такое.

Не будь там меня, пакет подобрал бы кто-нибудь другой.

Работник станции метро Накано-Сакауэ, который нес службу в тот роковой день. Должность — пассажирский помощник начальника станции. 20 марта самолично вынес в руках пакет с зарином из вагона линии Маруноути.

Нисимура-сан — уроженец префектуры Ибараки. По рекомендации школы был принят на работу в метро. Профессия железнодорожника считается престижной и популярна в провинции. Поэтому он был рад, получив возможность сдать экзамены. Было это в 1967 году. Стоило ему поступить на работу, начались студенческие волнения, метро на несколько дней оказалось парализованным.

Среднего роста. Худощавый, но цвет лица здоровый. Прямой взгляд. Встретился бы он мне где-нибудь в кабачке, я вряд ли угадал бы род его деятельности. Но с первого взгляда понятно, что не штаны в кабинетах протирает. Если вглядеться в его глаза еще глубже, можно даже предположить, что его повседневная работа требует немало нервов. Это чувствуется. Он сам признается, что самое приятное — отдохнуть после работы и опрокинуть стаканчик с сослуживцами. Нисимура-сан откликнулся на нашу просьбу об интервью и очень любезно отвечал на вопросы, но если честно, вспоминать о произошедшем событии не очень-то и хочет. А если точнее — не желает касаться вовсе. Для него это, несомненно, событие скорбное, но вместе с тем он хочет как можно скорее вычеркнуть из памяти призрак прошлого.

Это касается не только г-на Нисимуры; так можно сказать обо всех пострадавших в инциденте работниках метро. Главная цель для них — беспроблемное движение поездов Токийского метрополитена по расписанию и без происшествий. И эта цель есть всё. Бередить прошлое без надобности не хотят. По этой причине добиться от них подробного рассказа, признаться, — задача непростая. Но давать выветриться затаившемуся у них внутри инциденту нельзя. Делать смерть их товарищей бесполезной — тоже. Это страстное желание позволило нам получить очень важные свидетельства, за что мы глубоко признательны.

Нисимура-сан живет в префектуре Сайтама, ездит на работу на линии Тодзё. Имеет двух дочерей.

Работа служащих метро осуществляется в следующей ротации: дневная смена, круглосуточная, затем выходной. Круглосуточная с ночлегом подразумевает сутки службы с 8 до 8 утра следующего дня. Естественно, мы не можем бдеть круглые сутки — по очереди спим. После этого сутки отдыха. Далее — дневная. В течение недели выходит две круглосуточных смены, два выходных, остальное — дневные.

Как я только что сказал, смена «с ночлегом» длится до восьми утра, но это не значит, что мы тут же уходим. С восьми утра начинается час пик, и мы, несмотря на окончание службы, перерабатываем, помогая товарищам. Обычно с восьми до половины десятого. 20 марта я как раз отработал суточную смену и находился на платформе. Как раз в это время произошел инцидент.

Понедельник — единственный рабочий день посреди вереницы праздников. В часы пик поток пассажиров мало, чем отличался от обычного. Поезд линии Маруноути, следующий до Огикубо, миновав Касумигасэки, пустеет. С Икэбукуро до Касумигасэки он изрядно забит, но потом все только выходят, новых пассажиров практически нет.

Помощь в час пик заключается в том, чтобы наблюдать за сменой машинистов, отслеживать внештатные ситуации, следить за сменой сотрудников, контролировать расписание, при этом работа с пассажирами не предполагается.

Проблему вызвал поезд под номером А777, следовавший до Огикубо. Выехав с Икэбукуро, он должен был прибыть на станцию Накано-Сакауэ в 8:26, но не прибыл. В поезде шесть вагонов. На станции — две платформы, между которыми пролегают рельсы. На одну из платформ подходят поезда другой ветки со стороны станции Хонан. Противоположная — линии до Икэбукуро — в часы пик переполнена народом. В такие минуты около каждого вагона дежурит по одному работнику.

Я находился в стороне развилки путей. Поезд этой ветки состоит из трех вагонов, и я наблюдал за сменой машинистов и ситуацией на платформе. Когда 777-й прибыл на станцию, из второго вагона выскочили пассажиры и начали звать работников станции, словно там что-то произошло. Они кричали стоявшему на другой платформе помощнику: «Идите скорее сюда — пассажирам плохо». Я находился метрах в пятидесяти, что именно они кричали, не слышал, но понял, что по существу, и поспешил туда. Что бы там ни случилось, платформы разделяют рельсы, и помощник при всем своем желании не может сразу же перейти на другую сторону. Пошел я. Смотрю — в третьем вагоне лежат два пассажира. В таких вагонах по три двери с каждой стороны. Я вошел через дальнюю и увидел лежавшего на полу мужчину лет шестидесяти пяти. С противоположной стороны, как бы съехав с сиденья, сидела женщина лет пятидесяти. Дыхание тяжелое с присвистом, изо рта идет розовая пена с кровью. На первый взгляд, мужчина был без сознания. Промелькнула мысль: не супруги ли? Конечно, не супруги, просто так пришло в голову. Тот мужчина после умер. Говорят, женщина до сих пор без сознания.

Кроме них двоих, в вагоне больше никого не было. Мужчина лежал, напротив на сиденье — женщина, перед ближайшим выходом на полу два полиэтиленовых пакета. Эти свертки сразу бросились мне в глаза, как только вошел в вагон. В пакетах размером примерно 30 квадратных сантиметров плескалась жидкость. Один оказался целым, второй — проткнутый, и из него сочилась вязкая жидкость.

Стоял запах. Описать его я не могу. Сначала показалось, что это ацетон. Но, подумав, я понял, что не прав. Примешивалась какая-то гарь. Необычный запах, с трудом поддается описанию. Меня часто спрашивают о запахе, но, сколько бы ни спрашивали, как его описать, я до сих пор не знаю. Кроме как «странный запах», ничего больше сказать не могу. И поскольку запах присутствовал, я машинально подумал, что они покончили с собой.

Тем временем подбежали другие работники. Все вместе мы вынесли пострадавших на улицу. Носилки одни, поэтому выносили сначала мужчину, затем, на себе, женщину. Положили их на платформе. Ни машинист, ни проводник этого поезда, похоже, не замечали, что здесь происходит. На станции Накано-Сакауэ один из офисов линии, и проехавший по всей линии проводник должен здесь меняться. Но ни вышедший, ни сменивший его новый проводники ничего не знали.

Как бы там ни было, мы помогли двум пострадавшим и отправили поезд. Дали сигнал «можно ехать», и поезд скрылся в темноте тоннеля — долго задерживаться ему нельзя. Протереть лужу на полу времени не было. Поезду нужно ехать дальше. Но в вагоне странный запах, мокрый пол. На конечной Огикубо нужно навести порядок. Я пошел в офис позвонить на эту станцию: в третьем вагоне 777-го требуется уборка, разберитесь сами. Тем временем всем, кто побывал в 777-м, постепенно стало плохо: и нашим работникам, и пассажирам. Часы показывали без двадцати девять.

До конечной в Огикубо поезд проехал за 12 минут пять станций: Син-Накано, Хигаси-Коэндзи… На Огикубо, сменив номер на А877, он отправился обратно. Плохо стало и тем пассажирам.

На конечной работники станции шваброй вытерли пол. И как следствие — пожаловались на сходные симптомы. Самое тяжелое состояние оказалось у помощника начальника станции. Уже на второй остановке после отправления у новых пассажиров проявились симптомы. Только тогда поняли, что с поездом что-то неладно, и прямо там всех высадили, а поезд отправили в депо.

Думаю, на Огикубо село немало людей. Все сидячие места заняты, некоторые ехали стоя. Мы знали, что поезд перед посадкой не проверили, поэтому ждали, когда он вернется уже с номером 877 в 8:53, но с Син-Коэндзи его сняли с маршрута.

Вынеся из вагона двух пассажиров, я взял пальцами полиэтиленовые пакеты и поставил их на платформе. Сделал я это сам. Пакет размером 30 квадратных сантиметров напоминает обычную капельницу. Внутри плескалась жидкость. У меня на руках были белые нейлоновые перчатки. Я всегда надеваю их, когда выхожу на дежурство. Стараясь не касаться мокрых мест, я осторожно поднял пакеты. Вот этим те двое попытались покончить с собой — ничего другого тогда мне в голову не приходило. Нужно отнести в полицию. На багажной сетке я приметил несколько газет. Я взял их, поставил сверху пакеты, приподняв, вынес на платформу и прислонил к колонне. Затем помощник начальника принес белый пакет из супермаркета, вставил в него те два и крепко завязал отверстие. Затем он, видимо, отнес пакет в офис и опустил в мусорное ведро, стоявшее у входа, только мы об этом ничего тогда не знали. Пассажиры начали жаловаться на недомогание, их собрали в офисе. Что пассажиры, что работники — и те и другие не в себе. Уже приехали полицейские и пожарные, они опрашивали пострадавших, но постепенно им тоже стало хуже. Странно. Решили вынести пакет наружу, и полицейские сразу его унесли.

Когда я пошел в офис позвонить, до меня еще не дошло, но уже потекли сопли, и потемнело в глазах. Они пока не болели, но все виделось расплывчато. Будто в глаз попала соринка. Пытаюсь сфокусировать взгляд — больно, аж жуть. Если сидеть, ни на что в особенности не глядя, ничего особенного, а захочешь посмотреть — больно. И вот уже не могу различить лампу дневного света и прочие предметы.

Пошел в туалет, умылся. Затем немного полежал в комнате отдыха. Голова закружилась в 8:55, прилег я примерно в девять. К тому времени я уже знал о странных событиях в других местах. Шумиха вокруг линии Хибия началась раньше нашей. Более того, на Накано-Сакауэ все происходило относительно поздно. К тому времени вокруг царила паника.

Телевизионщики только и успевали запускать в эфир свежие новости.

Мне стало плохо — вышел на улицу. По перекрестку Накано-Сакауэ сновали неотложки, не успевали отвозить пострадавших пассажиров. На всех машин не хватало. Меня, например, пришлось транспортировать на машине полицейских оперативников. Знаете, такая, с проволочной решеткой. В больницу приехали в полдесятого. Шесть работников станции Накано-Сакауэ обратились к врачам, но госпитализировали только двоих, включая меня.

Когда мы приехали в больницу Накано, там уже знали, что причина в зарине. Нас обрабатывали в соответствии с диагнозом: промыли глаза, сразу поставили капельницу. В больничной карте необходимо заполнить имя и адрес, но многие жаловались на глаза и сами заполнить не могли. Зрение не фокусировалось, поэтому писать не получалось.

В больнице я пролежал шесть дней. Горше всего пришлось в первый. Устал, пришел туда как был, в форме, сплошные анализы. Оказался низким уровень холинэстеразы в крови. Месяца за три-четыре кровь обновится, тогда глаза вернутся в прежнее состояние, а пока — зрачки не раскрываются: «сужение зрачков», говорят. Причем у меня дела хуже, чем у остальных. Сужение не проходило вплоть до выписки из больницы. Смотрю на свет — а он совсем не яркий.

Сообщили жене, она сразу примчалась в больницу. Но в тот момент сомнения «буду жить или нет» у меня почти не было. Наивно думал — пустяки. Сознание не потерял. Просто болят глаза и насморк.

А ночью начались кошмары. Лежу на боку — все тело трясет от озноба. Сон это или явь, сам не понимаю, но сознание отчетливое. Хочу нажать на кнопку вызова медсестры, но почему-то не могу. Это оказалось труднее всего. В состоянии кошмара. Дважды за ночь. На минутку проснулся, думаю — нажму, но так и не смог.

Можно радоваться, что все обошлось именно так, а не хуже, — с учетом того, что я непосредственно держал зарин в руках. Может, сыграл свое дело поток воздуха. Пока держал — парами не дышал. Видимо, так. На других станциях те, кто подбирали, погибли. Я человек пьющий, и на работе некоторые считают, что в этом мое счастье. Алкоголь защитил организм от отравления. Сам я, правда, не знаю.

Осознания того, что я в те минуты мог умереть, не было. Глаза действительно болели. Целый день сплю, не в состоянии смотреть телевизор. Ночью — скука, не знаю, чем себя занять. Но это было самое тяжкое. Физическая боль улетучилась в самом начале, о чем я не жалею. 25 марта выписался, до 1 апреля отдохнул дома, затем вернулся на службу. Валяться дома — хуже некуда, работать лучше.

Ненависти к преступникам из «Аум Синрикё» я не чувствовал с самого начала. Честно. Откуда мне знать, чьих рук это дело? Напади кто, начни пинать — можно сразу дать сдачи.

Но постепенно прояснились разные факты, и теперь я считаю: нет им прощения. Да и кто простит тех, кто без всякого разбора метит в жертвы такое огромное количество беззащитных людей. Два наших коллеги лишились жизни. Не знаю, предстань они передо мной, смогу ли сдержаться, чтобы не затащить их куда-нибудь да не отлупить изо всех сил! И если их казнят, это будет справедливо. Сейчас ведутся разговоры об отмене смертной казни, но за все содеянное ими… Ни за что не прощу.

Я подобрал пакеты с зарином просто потому, что находился рядом. Не было бы меня, это сделал бы кто-нибудь другой. Ответственность за свою работу необходимо нести до последнего. Корчить рожи, мол, я тут ни при чем, — не годится.

Было тяжко, но молоко все равно купил.

Странно, да?

Дом г-на Сакаты — в городе Футаматагава префектуры Канагава. Недавно перестроенный, светлый дом, где он живет с женой и матерью. Родился в Маньчжурии, в Синкё[38]. Отец — военный, мать — стенографистка штаба Квантунской армии. Отец пал жертвой войны — попал в плен и умер от тифа при транспортировке в Сибирь. Мать с ребенком поехали жить к родителям отца в Кумамото. Там мать повторно вышла замуж за старшего брата отца. Отчим умер, когда г-ну Сакате было четырнадцать. Мать по-прежнему бодра и отдает всю душу садоводству. Отчим работал строителем, поэтому они мотались по разным местам. За шесть лет начального образования менял школу пять раз. Перейдя в среднюю, осел в городе Кавасаки.

Саката-сан — бухгалтер, он очень скрупулезен с документами. Задаешь ему вопрос, и тут же из его заранее подготовленной папки появляются газетные вырезки, чеки, пометки по теме. Мы были восхищены. Скорее всего, он так же работает на своем месте. Дома все так же аккуратно.

Увлечение — мини-го, спорт — гольф. Правда, после перехода в новую фирму он очень занят и выбирается на поле не чаще пяти раз в год. Тело — крепкое, до сих пор ничем не болел. Нынешняя госпитализация — первый больничный опыт. Но вот очутился здесь — и выдалось хорошенько отдохнуть.

В нынешней фирме, торгующей асфальтом для дорог, я работал одиннадцать лет. До нее трудился в той же отрасли. Сменил несколько мест работы. Это — третье. Все они имеют отношение к нефти. Мы специализируемся на асфальте. Но можно самому встать на ноги, создать фирму и работать себе на здоровье, пользуясь доверием прежней клиентуры. Такая вот особенность этой сферы бизнеса. Отношения между людьми куда крепче, чем с профсоюзом. В прежней фирме возникали проблемы с руководством, от них остался неприятный осадок. Все словно сговорились и бросили эту работу, с нуля создали собственное дело.

Асфальт — последняя фракция переработки нефти. В смысле — осадок, отстой. А мы его продаем. Производят асфальт гиганты нефтяного бизнеса вроде «Шелл» или «Ниссэки», наша доля — оптовые продажи, мы действуем как торговый агент. Таких агентств много, и конкуренция между ними ожесточенная. Поэтому никто не побежит скупать товар во вновь созданную фирму. Торговые потоки товара уже давно определены.

Здесь очень важны рекомендации. Например, рекомендуешь дорожно-строительную компанию на подряд, а они в благодарность говорят: в следующий раз купим у вас асфальта побольше (смеется). Для этого нужно иметь очень крепкие связи в строительном бизнесе. Дело обременительное, но без них никуда.

Я отвечаю за финансы и общие вопросы. Торговля асфальтом требует денег. Что это значит? Фирме, продавшей нам асфальт, в конце каждого месяца необходимо непременно заплатить наличными. А строители стремятся расплатиться долгосрочными векселями. Дней так на 150. Чтобы заполнить эту брешь, приходится брать взаймы. Получаешь векселя, и обналичиваешь их со скидкой. Сделки примерно с десятью банками. Банковских займов на миллиард.

Почему у векселей такой долгий срок? Думаю, так принято с давних пор. Поэтому без финансовой силы этот бизнес не потянешь. Потому и насобирать денег на эту фирму оказалось непросто. Все, начиная с директора, заложили собственную недвижимость. Я тоже сделал свой вклад. Кроме того, производители сбывают продукцию большому количеству дилеров и требуют от них гарантии. Полный залог. Для больших партий требуется либо залог, либо банковские гарантии. Вот это и есть главная работа ответственного по финансам.

Сильно ли я занят? Как сказать. Не так сильно, как раньше. Экономический пузырь лопнул, условия работы фирм по недвижимости стали жесткими. К тому же отпустили цены на нефть. Нефтяные концерны импортируют нефть дешевле прежнего, проводят реструктуризацию. Это не может не сказываться на нас. Приходится проводить собственную реструктуризацию. Многие стройки заморожены. Остаются только муниципальные инвестиции.

Я вышел из дома раньше семи. До станции два километра — двадцать минут быстрой ходьбы. Это для здоровья. В последнее время, говорят, повысился сахар в крови. Вот я и подумал, что ходьба — лучшее средство. С Футаматагава до Иокогамы еду по линии Сотэцу, далее до Токио по линии Йокосука, там пересаживаюсь на метро и еду до станции Синдзюку-Сантёмэ[39]. На дорогу уходит около полутора часов. Даже если не удается сесть в вагоне на Токио, в промежутке между Гиндзой и Касумигасэки непременно, к своему удовольствию, сажусь.

20 марта жена гостила в доме родителей в Хакодатэ. Прошло сто дней со смерти ее отца, и нужно было выполнить кое-какие обряды. Я остался один. На Токийской станции пересел на линию Маруноути. Вошел в третий вагон. Как обычно. Когда покупаю молоко.

Покупаете молоко?

Да, когда покупаю молоко, всегда выхожу на станции Синдзюку-Гёэн.

Я на обед непременно пью молоко, и раз в два дня покупаю пакет в ближайшем магазинчике. Когда не покупаю, выхожу на 3-м квартале Синдзюку. И в таком случае сажусь в последний вагон. Почему? Фирма расположена как раз между этими двумя станциями, но с 3-го квартала немного ближе. А чтобы купить молоко в круглосуточном магазине, нужно выходить на Синдзюку-Гёэн. Иными словами, я через день выхожу то на Синдзюку-Гёэн, то на 3-м квартале Синдзюку. В тот день нужно было купить молоко, и я сел в третий вагон. Так и стал жертвой зарина. Что ж, не повезло.

В тот день мне досталось место прямо с Токийской станции. Народу было немного. Из показаний исполнителя Хиросэ я потом узнал, что он изначально зашел во второй вагон. По ходу вышел и пересел в третий. Затем на Отяно-Мидзу проткнул пакеты с зарином. Выходит, пакеты лежали рядом с местом, где сидел я. Средняя дверь в третьем вагоне. Время совпадает.

Но я увлеченно читал еженедельник «Даймонд» и не обратил внимания. Быть такого не может, навязчиво придирался потом ко мне прокурор, но я действительно не заметил. Противно, когда с тобой говорят так, будто подозревают.

Тем временем с организмом что-то начало твориться. Уже в районе станции Йоцуя стало плохо. Первым делом потекли сопли. Ни с того ни с сего. Простуда, что ли, подумал я. Постепенно затуманилась голова. Перед глазами стало темно, словно я надел солнечные очки. Все это происходило одно за другим, очень быстро.

Сначала я подумал, не кровоизлияние ли это в мозг или какое-нибудь помрачение рассудка. Подобного до сих пор у меня не возникало, но я понимал, что происходит нечто серьезное. Простуда — еще куда ни шло. Беспокоился, что прямо там упаду.

Окружающих не помню. Считал, что беда стряслась лишь со мной, вот и не обращал внимания на окружающих. Кое-как доехал до Синдзюку-Гёэн, там вышел. Пошатывает, вокруг все темно. Думаю, не к добру. Шагаю через силу. Без опоры не могу подняться по лестнице. Выхожу на улицу — а там словно бы ночь. Было тяжко. Но молоко все равно купил. Странно, да? Заглянул в круглосуточный магазин и купил пакет молока. Даже не думал этого не делать. Уже потом, размышляя о случившемся, я сам не мог понять: в таком состоянии — и молоко.

Пришел на работу, прилег отдохнуть в приемной. Но легче не становится, к тому же сотрудница советует обратиться к врачу. Пошел в больницу Синдзюку, что поблизости. Она располагается с левой стороны по дороге в сторону Синдзюку-Гёэн. Пришел туда около девяти. Пока ждал, зашел служащий и сказал, что в метро произошло нечто. Услышав это, я понял, что со мной. Нет, никакое не помрачение, и не кровоизлияние.

В больнице я провел пять дней. Хотел выйти раньше, но показатель холинэстеразы все никак не мог вернуться в норму. Пришлось оставаться. Врач советовал не торопиться, но даже при этом я вышел относительно быстро. В субботу я должен был присутствовать на свадьбе, говорю: нужно, кровь из носу. Темнота сошла через две недели. Хотя зрение по-прежнему неважное. Я вожу машину, но по ночам знаки и надписи видно плохо. Переделал очки, увеличил диоптрии. Недавно принял участие в Собрании общества пострадавших. Адвокат попросил поднять руки всех, у кого снизилось зрение. Оказалось, что таких очень много. Вот что наделал зарин.

С тех пор и память заметно ухудшилась. Забываю имена людей. Я контактирую с банкирами. Постоянно ношу в кармане записную книжку, чтобы при необходимости посмотреть, как зовут того или иного начальника отделения какого-нибудь банка. Раньше помнил их всех наизусть. Далее, я увлекаюсь го. Почти каждый день играю с сослуживцами после обеда. И если раньше я помнил все основное развитие партии, то сейчас в голове остается лишь ее часть. Списывал на возраст, но оказалось, что виноват не только он. Это не может не беспокоить. Сейчас только первый год, а что будет через два, через три года? Остановится на нынешнем уровне, или будет прогрессировать дальше?

К преступникам злости не чувствую. Считаю, что они просто плясали под дудку руководства организации. Даже когда вижу лицо Асахары по телевизору, ненависть не просыпается. Куда важнее побеспокоиться о тяжелых больных. При том, что с нами пока все в порядке.

Накануне мы ужинали всей семьей и говорили:

разве это не счастье?

Г-н Акаси — старший брат Сидзуко Акаси, получившей тяжелые увечья в результате зариновой атаки на линии Маруноути. Она по сей день проходит реабилитацию в больнице. Он торгует запчастями для автомобилей в районе Итабаси. Женат, имеет двоих детей.

После того как слегла его незамужняя младшая сестра, он вместо престарелых и больных родителей почти через день ездил в больницу и буквально выкармливал сестру с ложечки. Слушая его рассказ, мы своими глазами видели реальные сцены больничного ухода и понимали, насколько все непросто, — и, если честно, склоняли перед ним голову. Это не просто рассказ о личной жизни, о личной драме, в нем — отчетливое желание вернуть сестру в обычный мир. Ведь в таком виде оставлять ее нельзя — в этом стремление брата непоколебимо. Здесь и крепкие родственные узы, и чувство ответственности опоры семьи, здесь невыразимый словами гнев к тупому насилию, криминалу. Беседуешь — и просто чувствуешь это кожей. Лицо у него спокойное и улыбчивое. Говорит вроде бы мягко, но понимаешь, что где-то в глубине тихонько накапливается решимость и глубокая тревога.

За что серьезной и любящей родителей сестре, которая радовалась счастью собственной жизни, такая участь от рук непонятных людей?

До тех пор, пока Сидзуко не встанет на ноги, не выйдет из больничной палаты, его будет мучить этот вопрос.

Мы — брат и сестра. Я на четыре года старше. Между моими детьми разница тоже в четыре года. По словам нашей матери, их характеры и отношения между ними — совершенно такие же, как были у нас. Выходит, мы тоже часто дрались (смеется).

Но я не помню, чтобы мы с сестрой дрались. Если и было такое, то из-за таких мелочей, как раздел сладостей или телевизионный канал. Хотя мать говорит, появись в руках сестры сладости, непременно делилась со «старшим братиком». Копия моей дочери, которая, что-нибудь получив, говорит: «и брату тоже». Из-за чего это? Из-за младшего возраста? Или из-за того, что девочка?

Помню, сестра в детстве не была проблемным ребенком. Говоря о ней хорошо — ребенок с мягким характером, говоря плохо — «ко всякой бочке затычка». Например, плачет кто-нибудь в саду или школе, непременно подойдет, спросит, что случилось.

Очень аккуратная. Со средней школы вела дневник. Не пропускала ни дня, вплоть до вечера накануне инцидента. Я был куда неряшливей, и до дневника мне было далеко. Но стоило слечь сестре, меня это очень тронуло, и я начал вместо нее вести дневник. Записывал все события дня, хотел, чтобы она, поправившись, узнала, что с нею было. Исписал целых три тетради.

Окончив среднюю школу, сестра не стала поступать в старшую, а поступила в специализированную — кройки и шитья. Решение принимала самостоятельно. Родители к тому времени были уже в годах, и чем учиться в старшей школе, лучше было скорее получить специальность и перестать сидеть у них на шее. Помню, узнав об этом, сказал ей: ну ты даешь! О родителях беспокоится, серьезная. Даже не серьезная, а думает больше, чем нужно. Такие на скорую руку дела не делают.

Окончив эту школу, она поступила на работу в фирму раскроя, а фирма возьми да развались. Говорили, из-за плохого менеджмента. Проработала она там года три или четыре.

Сестра хотела использовать свой опыт дальше, но работников подобного профиля не требовалось, и она выбрала совсем иное поле деятельности — пошла работать в супермаркет. Конечно, расстроилась немного, но самоопределяться, бросив родителей, было не в ее характере. Поэтому оставалось лишь искать работу рядом с домом.

Здесь она трудилась десять лет. На работу ездила из родительского дома на автобусе. В основном отвечала за кассу. Десять лет — срок ветерана. Несмотря на годы в больнице, официально она по-прежнему числится в супермаркете, который оказал нам немалую помощь после происшествия.

Живет в Сайтаме, работает поблизости в супермаркете — как же она оказалась в поезде, следующем в сторону Накано?

В тот день проводили семинарские занятия в районе Сугинами[40]. И вот ее послали. В апреле на работу поступают новички. А сестра отвечала за их обучение, и ей предстояло прослушать соответствующие курсы. Так было в прошлом году, в этом начальник опять отправил ее.

Накануне происшествия, 19-го марта в воскресенье, мы всей семьей покупали ранец моему сыну-первокласснику. Выехали из дома после обеда, вечером решили где-нибудь поужинать. Присоединилась сестра, и мы все вместе ели «удон». Обычно воскресенье — напряженный для супермаркетов день, но она смогла взять выходной, а раз так — прекрасный повод поужинать всей семьей. Мы часто ужинаем все вместе. Семья дружная.

За едой она сказала, что завтра собирается в Сугинами. Я предложил подвезти ее до станции. Я, так или иначе, отвожу детей в садик, затем забрасываю на станцию жену. Так что все по пути. Сам я затем ставлю машину на стоянку недалеко от садика и иду на электричку. Таким образом, посадив женщин на поезд первыми, мне предстояло бы ехать потом одному.

Сестра попыталась было возражать: дескать, можно доехать до линии Сайкё, а на Икэбукуро пересесть на Маруноути. Но это было долго. Зачем такой крюк, если я могу тебя проводить? — сказал я. Сейчас понимаю: не предложи я это, не попала бы сестра в беду.

Сидзуко любила путешествовать. У нее со школьной поры была одна очень хорошая подруга, с которой она, подгадав отпуск, иногда отправлялась в поездки. В супермаркете, в отличие от обычной фирмы, очень трудно взять отпуск на 3-4 дня подряд. Приходилось по очереди с другими использовать спокойные периоды.

Еще Сидзуко любила ходить в Диснейлэнд, и несколько раз там бывала со своей подругой. Когда ей удавалось брать выходной по воскресеньям, бывало, мы приглашали ее с собой. У нас остались фотографии с таких поездок. Сестра обожала всякие экстремальные аттракционы, американские горки; небезразличны к ним и мои жена и сын. Но не я. Пока они втроем катались на этой страшилке, я с младшенькой коротал время на обычной карусели. Если подумать, Диснейлэнд — то место, куда мы чаше всего выбирались всей семьей.

По памятным датам Сидзуко всегда покупала подарки. Будь то дни рождения родителей или моих детей, наша с женой годовщина свадьбы. Выходит, она держала в голове все дни наизусть. Помнила, у кого какие вкусы. Сама не пила, но для любивших выпить родителей отслеживала и при случае покупала вкусные напитки. Всегда была очень внимательна к окружающим. В туристических поездках непременно покупала домашним гостинцы, сослуживцам — печенюшки.

Но даже при этом время от времени на рабочем месте возникали проблемы. Человек она серьезный, болезненно реагировала на всякие мелочи, принимала близко к сердцу, видимо, вполне безобидные слова. Таким образом, ладила не со всеми. Отчетливо выражала свои пристрастия.

Извините за нескромный вопрос, она заводила разговоры о замужестве?

Встречалась с парнями, но — то «живет далеко», то «на кого я оставлю родителей». Дальше разговоров дело не шло. Я женился и жил отдельно, а она, видимо, чувствовала за родителей ответственность. Про себя думала: кто, если не я? У матери не гнулись колени, и она передвигалась с палочкой. Вот такое у нее чувство дочернего долга. Куда сильнее, чем у меня. Вдобавок к тому, развалилась фирма, в которой работал отец. С тех пор он так никуда не устроился. Вот сестра и решила, что должна стать экономической опорой родителей. Поэтому работала с энтузиазмом, не брала больничных, даже когда болела.

20 марта я первым делом забрал сестру из дома родителей, поехал на станцию, где высадил обеих женщин. На часах было четверть восьмого. Жена у меня работает, и в этот день ей нужно было пораньше. К половине восьмого я отвез детей в сад, затем направился на станцию и поехал в офис на Итабаси.

Если жена с сестрой сели в электричку на 7:20, то на Касумигасэки прибыли чуть раньше восьми. Там длинный переход с линии Тиёда на Маруноути, и уходит немало времени, чтобы перейти с платформы на платформу. Как раз попадают на поезд с зарином. Если подумать — один раз в году сесть в метро ради единственного семинара. Плюс ко всему зарин, наверняка, распылили в ее вагоне. Сплошное невезенье, да и только. Правда, трудно согласиться с тем, что это простое невезенье.

Сестра потеряла сознание на станции Накано-Сакауэ, откуда ее увезли в больницу. Врачи неотложки изо всех сил старались вернуть ее к жизни, но сами так надышались парами, что помощь впору было оказывать им самим. Нет, встречаться с ними не приходилось. Кто они такие — не знаю.

О происшествии я узнал, когда позвонили из головной конторы. Просто наша фирма находится рядом с линией Хибия, и несколько сотрудников пострадало. В ответ на вопрос, все ли у вас там в порядке, я спросил: в чем, собственно, дело? Включаю телевизор, а там такая шумиха. Прежде всего позвонил на работу жене — та говорит, что с ней все в порядке. Затем позвонил матери. Сестра всегда сообщала, случись что с ней. Но звонка не было. Еще подумал: сидит сейчас на своем семинаре.

Но мне все как-то не понравилось. Ведь по времени она могла в аккурат попасть в ту электричку. Я пытался уверять себя, что все в порядке, и хорошо, если ничего не произойдет. К тому же беспокойством делу не поможешь. У меня выезды, работы хватает. Я сел в машину и поехал к клиентам. Вдруг звонят с фирмы и говорят: немедленно позвони матери. Было это между 10:30 и 11:00. Спешно набираю номер. Оказалось, позвонили из полиции: судя по всему, Сидзуко получила увечья в метро и доставлена в больницу, поэтому приезжайте туда немедленно. Здание больницы располагалось в квартале Западный Синдзюку.

Тут же вернулся на фирму, домчался на электричке до Синдзюку, в больницу попал около двенадцати. Когда позвонили из фирмы, я поинтересовался состоянием и диагнозом, но ничего толком мне тогда не сказали. Пока в больницу не приедут близкие родственники, никакой информации. Спрашиваю: угрозы для жизни нет? Врачи говорят: состояние — между тяжелым и серьезным. Пока добрался до больницы, весь испереживался.

Приезжаю, а там собралось очень много пострадавших. Весь просторный холл заполнен больными. Им ставили капельницы, их осматривали окулист и терапевт. Здесь я впервые понял, что стряслось нечто экстраординарное. Но что к чему, понять не могу. По телевизору предполагали, что это отравление ядовитым газом. Более подробной информацией не обладал никто. Врач пояснениями себя особо не утруждал. Все, что удалось выяснить в тот день: люди надышались каким-то химическим удобрением.

В больнице меня не сразу пустили к Сидзуко. В палату вход был запрещен. Я хотел как можно скорее увидеть ее, самолично справиться о состоянии, но больница едва выдерживала наплыв пострадавших, к тому же врач сказал, что Сидзуко положили в палату интенсивной терапии, и встреча с ней возможна лишь в строго определенное время. Конкретно — 30 минут с половины первого до часа днем и час с семи до восьми вечером.

Но в таком тяжелом состоянии свидание в принципе невозможно?

Да, все было тщетно. Но, прождав около двух часов, я наконец-то ее увидел. Я не помню, как вытерпел эти два часа. Время тянулось долго. Было горько.

Когда я вошел в палату, Сидзуко лежала на кровати в больничном халате, ей делали диализ. У нее слабая печень, и нужно было очистить кровь от токсинов. Вокруг высились капельницы, глаза сестры были закрыты. Медсестра пояснила, что она сейчас спит. Я хотел прикоснуться к ней, но врач пресек мою попытку. Касаться было нельзя — без стерильных перчаток. Я склонился и сказал ей на ухо: Сидзуко, твой братец пришел. Тело сестры дернулось, будто она кивала. Мне показалось, что Сидзуко отреагировала на мой голос, но врач разочаровал меня, сказав, что в подобном состоянии это невозможно. Просто во время сна иногда возникают судороги, и с момента поступления в больницу с ней так было уже не в первый раз.

Цвет лица — как это ни прискорбно — как у мертвеца. Она выглядела не спящей, а скорее мертвой. На рот надета кислородная маска, лицо бесстрастное — по нему даже непонятно, тяжко ей, больно, или как? Кардиограф почти не шевелился и лишь изредка слегка подрагивал. В таком ужасном она находилась состоянии. Смотреть на нее было больно.

О состоянии пока судить трудно, только и сказал врач. Признаться, ночью можно ожидать кризиса. Здесь полный уход, и вам находиться нельзя. Я остался в комнате ожидания. Вдруг с ней что произойдет? Вернуться домой я не мог. На рассвете поинтересовался, как с ней, говорят: сейчас состояние стабильное.

В тот же день, 20 марта, к вечеру в больницу приехали родители и жена с детьми. Я понятия не имел, что с ней будет дальше, поэтому собрал всех, включая детей. Дети, естественно, маленькие — ничего не понимают. Но я взглянул на них, и напряжение у меня спало. Я невольно заплакал. Говорю: с тетушкой Сидзу стряслась беда, — и зарыдал… Дети обомлели. Они поняли, произошло что-то очень серьезное. Еще бы, отец так просто плакать не будет. Они на пару заголосили: папа, папа, не плачь! А у самих слезы на глазах.

Родители — люди старой закваски, они стойко вынесли удар, но, вернувшись домой, проревели до утра, а в больнице и виду не подали.

И я, и жена взяли недельный отпуск. Более-менее внятные пояснения врач сделал 22-го в среду. Давление и дыхание стали получше. Поправится еще немного, и начнут делать анализы мозга и прочего. Выходит, она лишь частично в стабильном состоянии, но не в стабильном.

О зарине ничего не говорили, лишь показали рентгеновские снимки и сказали, что в мозгу опухоль. Действительно, по сравнению с картинкой обычного мозга, у нее он был какой-то вспухший. Но что было тому причиной, зарин или кислородное голодание, до сих пор не знаю.

Сама дышать не может, поэтому ее подключили к аппарату искусственного дыхания. Но долго так продолжаться не могло, и 29-го ей в горле открыли клапан. И в таком состоянии она до сих пор.

Пока Сидзуко лежала в больнице на Синдзюку, я ездил туда каждый день. За исключением кризисных периодов, после работы к семи часам ездил ее навестить. Иногда наш начальник подбрасывал до больницы. За это время я сильно похудел. Такая жизнь длилась до 23 августа, когда ее перевели в другую больницу.

Судя по медицинской карте, 24 марта у нее слегка двигались глаза. Они не открылись, а лишь слегка приоткрылись. Видимо, отреагировала на зовущий ее голос.

Это определенный прогресс.

Да, я тоже так думаю. Но врач считает, что реакция была неосознанная. Просто случайно пошевелилась. Он предупредил меня, чтобы не питал лишних иллюзий. 1 апреля сказал, что в аналогичных ситуациях, при контузиях или кровоизлияниях в мозг после аварий шансов на дальнейшее улучшение уже нет. Обобщая его слова, человеком-растением она не станет, но с постели уже не поднимется.

Врач выразил все это так: впредь, господа, вам будет крайне трудно ужинать и беседовать всей семьей. Не помню точно, но смысл тот. Не может вставать, говорить, почти без сознания. Для нас это стало шоком. Мать невольно произнесла: лучше бы она сразу умерла — и ей было бы легче, и нам.

После этих слов мне стало горько. Я понимал состояние матери, но не знал, как ее успокоить. Наконец сказал: если бы она была неугодна богу, он забрал бы ее на месте. Но ведь это не так! Она жива, и шанс поправиться еще есть. Мы должны в это верить. Ей сейчас непросто. Слышишь, мама, мы должны в это верить. И мать зарыдала.

Она уже в годах и понимает, что не справится с уходом за дочерью, все это ляжет на ваши плечи. И ей трудно это осознать.

Мне тоже в те минуты было очень горько. Конечно, было очень жаль, что сестра стала жертвой инцидента, но еще больше меня беспокоили мысли родителей. После слов: «лучше бы она умерла сразу», — я даже не знал, что сказать. И это всего спустя десять дней после происшествия.

Вскоре настал черед отца. В мае или июне у него обнаружился рак. Его положили в государственный онкологический центр «Касива», сделали операцию. Теперь я разрывался между двумя больницами. К тому же мать почти обездвижела. Представляете, что тогда пришлось пережить?

Досталось не только мне. Я извиняюсь перед женой и детьми за все причиненное им беспокойство. По воскресеньям приходилось брать их в больницу, но дети есть дети, они возмущаются: опять в больницу? Хотим поиграться! От этих слов мне становилось не по себе.

Делать нечего, говорю им: представьте, вы заболели, а папа с мамой вас не навешают. Как, не грустно? Они: грустно. Вот и тете Сидзу тоже грустно. Так что пошли ее навестим. Хорошо, поняли. Сам их уговариваю, а на душе кошки скребут.

В августе сестру из больницы Ниси-Синдзюку перевели в префектуральную. Молодой врач этой больницы настоятельно рекомендовал нам курс реабилитации. Кое-как стала двигаться правая рука. Сестра научилась потихоньку ею шевелить. На вопрос: где рот? — указывает пальцем правой руки на рот.

Сама говорить пока не может, но в какой-то степени понимает, что ей говорят. Однако, по словам врача, осознание родственных отношений (отец, мать, брат, невестка, племянники) пока ей не под силу. В смысле, она просто не догадывается, что это такое. Я говорю ей: я — твой брат. Брат пришел. Она слышит, что «брат пришел», но уверенности, понимает ли она, какое этот «брат» имеет к ней отношение, нет. Немудрено — почти вся ее память утеряна. Где ты жила до сих пор? Не знаю. Сначала она не знала ни имен родителей, ни своего возраста, ни места рождения. Могла назвать лишь собственное имя. Но постепенно восстанавливаются разные функции. Сейчас реабилитация проводится по двум направлениям: восстановление функций тела и речи. Ее сажают в кресло-каталку и учат сидеть, учат стоять на правой ноге, двигать правой рукой, распрямлять согнутую ногу. Из слов отчетливо произносить гласные «а-и-у-э-о».

Рот у нее почти неподвижен, приходится кормить ее через трубочку напрямую из носа в желудок. Мышцы горла застывшие. С голосом проблем нет, но мышцы, приводящие голосовые связки в движение мышцы пока неподвижны.

Врач поставил конечную цель — самостоятельно выйти из больничной палаты, но какова вероятность подобраться к этой цели, распространяться не спешит. Пока все это выражается в призыве никогда об этой цели не забывать. Я верю и больнице, и врачу, полностью им доверяюсь.

Сейчас я хожу в больницу через день. Нужно постирать и прочее, и надолго ее не оставишь. Домой возвращаюсь около одиннадцати. Такая вот ненормальная жизнь продолжается. Теперь я, наоборот, растолстел. Еще бы — ем и пью на ночь глядя.

Три раза в неделю после работы хожу в больницу. По воскресеньям, как я уже говорил, навещаем всей семьей. Мама тоже с нами. Отец выписался из онкологического центра, но после дальних поездок в больницу у него поднимается температура, поэтому его мы не берем. Все садятся в машину, и я их везу.

Получается, вся ответственность лежит на ваших плечах?

Да я-то что? Как-никак одна семья. Жену вот жаль. Не вышла бы за меня замуж, не досталась бы ей такая участь. Также я виноват перед детьми. Была бы здорова сестра, ездили бы путешествовать, куда-нибудь на отдых.

Однако как же я был рад, когда услышал от сестры первое слово. Сначала это был лишь стон: у-у. Но я не мог сдержать слезы. Растрогалась и расплакалась на пару со мной даже стоявшая в палате медсестра.

Странно, но Сидзуко тоже плакала, выдавливая свои «а-а» и «у-у». Что выражали эти слезы? Я точно не знаю. Скорее всего, ей было горько ощущать себя в таком состоянии. Спросили врача — он говорит, что эмоции внутри головы, приняв неустойчивую форму «плача и крика», впервые прорываются наружу. И это только первый шаг.

23 июля впервые перед родителями она произнесла слово «мама». Даже не произнесла, а прокричала. Для родителей это было первое слово дочери за последние четыре месяца. Услышав его, мать с отцом заплакали.

Смеяться она научилась уже в начале этого года. На лице расплывается улыбка. Смеется в ответ на простые шутки. Делает ртом звук, будто пускает газы. Но это ладно. Спрашиваю, кто напукал, отвечает: брат. Вот до какой степени продвинулась реабилитация. Правда, понять ее трудно, приходится изрядно помаяться, чтобы разобрать слова. Но все же она уже говорит.

Спросишь: что ты хочешь? Отвечает: гулять. Появились собственные мысли, хотя почти ничего она не видит. Лишь правым глазом самую малость.

Накануне происшествия мы ужинали всей семьей и говорили: разве это не счастье? Собраться всем вместе, есть, болтать на разные темы?.. Маленькое-маленькое счастье. Но уже на следующий день все перевернулось вверх дном. Какие-то люди лишили нас этой мизерной радости.

После происшествия я был вне себя от злости, в больнице колотил стены и колонны. Тогда я еще не знал, что преступники — из «Аум Синрикё». Кто бы это ни был, я его ненавидел. Сначала я не заметил, но через несколько дней заболели кулаки. Говорю жене: с чего бы это? — а она и отвечает: нечего было колотить по стенам. Только тогда я вспомнил: действительно колотил. Настолько сильно я был разъярен.

Хочу поблагодарить сослуживцев жены, своих коллег и начальников, врачей, медсестер за все, что они сделали для нас за эти два года. Вы — мое спасение.

И-нии-ан

(Диснейлэнд)

Мы встречались с братом Сидзуко Акаси Тацуо, чтобы узнать, что произошло с этими людьми до и после инцидента с зарином, 2 декабря 1996 года. На следующий день я посетил больницу, в которой лежала Сидзуко.

До последнего я не знал, получу разрешение на встречу с ней или нет. Но стоило встретиться с ее братом, побеседовать с глазу на глаз, и оказалось: хорошо, приходите хоть завтра. Однако чтобы прийти к такому решению, в душе Тацуо — хоть он и не вымолвил ни слова — поборол много сомнений.

Насколько это непросто — показывать постороннему человеку страдающую тяжелым недугом сестру. Можно, конечно, самонадеянно попытаться и представить. Даже помимо того, что я ее увижу — наш разговор превратится в интервью, станет частью книги, в конечном итоге — попадет на глаза людей. Уверен, близким непросто пойти на такое. В этом смысле я как писатель чувствую большую ответственность, когда пишу эту главу. Ответственность перед родителями Сидзуко и перед самой пострадавшей. Но, прекрасно понимая все противоречия, перед тем как писать, я хотел непременно встретиться с самой Сидзуко. Как бы подробно ни поведал обо всех событиях ее брат, пусть даже она сама не может говорить, писать о живом человеке без непосредственной встречи было бы некорректно. Иными словами, пусть ответом мне будет молчание — я все равно непременно хотел взять интервью у Сидзуко.

Однако по пути в больницу я переживал. Смогу ли я взять интервью, при этом не причинив никому боль?

На следующий день, когда я садился за стол, меня по-прежнему трясло. Остается лишь как есть записать то, что я чувствовал в тот момент. Надеюсь, я никого не обидел. Думаю, если я смогу умело передать свои чувства, это никому не повредит.

Уже стоял декабрь, все вокруг окрашивалось в зимние цвета. Будто осень кто-то подталкивал в забвение. Ветви дерева гингко в саду святилища сбросили листья; их крошили подошвы сновавших туда-сюда людей, и холодный ветер уносил эту желтую, похожую на яичный порошок крошку. Год подходил к концу. Делать эту книгу мы начали в декабре прошлого года. Выходит, уже год трудимся. Сидзуко Акаси была нашим шестидесятым собеседником. Но, в отличие от всех предыдущих, она не могла выражать свои мысли словами.

По случайности в тот самый день на далеком острове Исигаки был арестован находившийся в бегах Ясуо Хаяси. Единственный из команды исполнителей газовой атаки в Токийском метро, кого еще не поймали, человек, которого звали «машина убийств». Это он проткнул на станции Акихабара линии Хибия три пакета с зарином, взяв на душу грех за смерть восьми и те или иные увечья двух с половиной тысяч человек. В шестом часу я направлялся в больницу, читая вечерний выпуск газеты с этой новостью. По словам признавшегося полиции самого Хаяси, он устал от долгой жизни в бегах.

Новость об аресте Хаяси переполнила меня чувствами. Я уже встретился с большим количеством людей, которым этот страшный человек, проткнув пакеты с зарином, нанес увечья или во многом изменил жизнь, и я старался как можно подробней записать их рассказы о пережитом. Многократно перечитав документы, я как можно реальнее воспроизвел в голове его действия. Один за другим я объединил и синхронизировал его поступки и действия пострадавших.

Естественно, от поимки Ясуо Хаяси жизнь этих людей в прежнее русло не вернулась. Потерянное и отобранное 20 марта 1995 года вернуть уже невозможно. Но ставить точку в этом деле необходимо, и арест Хаяси стал одним из его финальных аккордов.

Обычно нужно радоваться поимке последнего преступника, но не тут-то было. На самом деле тело сейчас покинули силы, и я ощутил какой-то вакуум. Может, наоборот, — пронеслась мучительная мысль — сейчас и начнется новая борьба. Похоже, в ходе долгого процесса взятия интервью у меня постепенно возникла привычка судить о вещах, видя все глазами пострадавших. Ничего похожего на радость во мне не бурлило. Лишь мало-помалу, как горькие желудочные спазмы, подступали горечь и безымянная пустота.

Указать название больницы, в которой лежит Сидзуко, и ее адрес я не могу.

Вдобавок к тому, имена Тацуо и Сидзуко — вымышленные. Как я уже говорил, это жесткое пожелание родственников, которые не хотели огласки. Хорошо, если вы меня понимаете.

Дело в том, что однажды репортеры прорвались в эту больницу без разрешения, навязчиво пытались взять у Сидзуко интервью. Ее это привело в шок, и успешная программа реабилитации оказалась отброшена на несколько шагов назад. Не говоря уже о беспокойстве, причиненном больнице. Тацуо был озабочен этим происшествием больше всего.

В августе 95-го Сидзуко перевели на реабилитационный этаж. До тех пор, пять месяцев после инцидента, она лежала в реанимационном центре другой токийской больницы, главной целью и функцией которого было спасти жизнь пациента. До реабилитации ей было еще далеко.

В первой больнице врач усомнился, сможет ли она осилить кресло-каталку. Прикованная к больничной койке, она лежала почти без сознания. Не открывались глаза. Не двигались мышцы. Однако после перехода в нынешнюю больницу темпы ее восстановление превзошли все ожидания. Сейчас она, подталкиваемая сзади медсестрой, ездит на прогулку по корпусу больницы, способна на незамысловатую беседу. Такой прогресс только чудом и можно назвать.

Однако память почти вся утеряна. Вспомнить, что было до происшествия, сейчас она не может. Лечащий врач считает, что по умственному развитию она соответствует уровню ученицы начальной школы. Однако что это конкретно за «уровень», если честно, Тацуо не знает сам. По правде, мне тоже это непонятно. Что это — проблема общего уровня ее мышления? Или проблема нервных синапсов? Сейчас можно сказать следующее:

— часть функций ее мозга утрачена;

— смогут они восстановиться в будущем или нет, неизвестно.

Иного ответа пока нет.

Что касается событий, произошедших вокруг нее после инцидента, многие она помнит, но некоторые забыла. Что она помнит, а что забыла, не может предположить даже Тацуо.

Левые нога и рука почти неподвижны. Особенно нога. Когда парализована часть тела, возникает немало проблем.

Прошлым летом, чтобы распрямить согнутую левую ногу, пришлось делать операцию — резать сухожилие. Это жесткая операция, сопряженная с сильными болями.

Принимать пищу ртом она до сих пор не может, пить — тоже. Язык и челюсть двигаются плохо.

Обычно мы даже не замечаем, как сложно и при этом машинально двигаются, выполняя разные функции, наши язык и челюсти во время еды. И вот только лишившись такой двигательной способности, мы впервые с болью в душе понимаем всю важность и хрупкость этих функций. Сидзуко сейчас как раз в такой ситуации.

Она может есть только жидкие продукты, вроде йогурта или мягкого мороженого. Долгосрочные упорные тренировки сделали это возможным. Кисло-сладкий клубничный йогурт — ее лакомство. Хотя, к сожалению, почти все питательные вещества она получает через трубку в носу. На горле остается след воздушного клапана, когда она была подключена к аппарату искусственного дыхания. Это отверстие сейчас закрыто круглой металлической крышкой диаметром 1 см. Бесстрастное напоминание о том, как она подошла вплотную к холодному смертному пределу, и смерть отступила.

Брат медленно выкатил из палаты кресло-каталку с Сидзуко и направился в холл. Щуплая женщина. Коротко подстриженные волосы. Лицом похожа на брата. Выражение лица смутное, но на щеках слегка проступает румянец. Цвет лица совсем неплохой. Глаза слегка сонные. Выглядит так, будто едва проснулась, но и только. И если бы не трубка в носу, в ней с трудом можно признать человека с аномалиями в организме.

Оба ее глаза и веки открыты не полностью, но если присмотреться, в них сверкает искорка. Маленькая, но очень яркая. Первое, на что я обратил внимание, — на это отчетливое свечение. Несмотря на болезнь, само существо Сидзуко не отразилось в моих глазах болью, пожалуй, из-за силы этого свечения.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуйте, — отвечает Сидзуко.

— Ауйее, — доносится до меня ее голос.

Я кратко представляюсь. Брат добавляет недостающее. Сидзуко кивает. Ее заранее известили о моем визите.

— Спросите что хотите.

Я колеблюсь. Что у нее спросить?

— Кто вас постригает? — спрашиваю я.

— Медсестра, — возвращается в ответ.

— Ейеа, — если быть точным.

Но с учетом контекста можно сразу догадаться, о ком речь. Отвечает быстро. Без колебаний. Видно, что мозг ее работает в полную силу. Просто язык и челюсть не поспевают за ним.

Первое время Сидзуко держалась напряженно, кажется, стеснялась меня. Точнее, я сам этого не ощущал, но, по словам брата, она на себя не походила.

— Ты чего сегодня стесняешься? — подтрунивает брат. Но если подумать, разве не естественны напряжение и стеснение молодой женщины перед посторонним незнакомым мужчиной, бросающим взгляд на ее ущербное тело. Если честно, я и сам переживал.

Перед тем как решиться на интервью сестры, Тацуо спросил ее:

— Писатель Мураками хочет написать о Сидзуко в книге. Что ты думаешь на этот счет? Ничего, если я ему о тебе расскажу? Не будешь против, если он приедет сюда?

— Хорошо, — ясно ответила она.

Первое, что я почувствовал, беседуя с ней, — четкое разделение между «да» и «нет». Скорость ответов — моментальная. Думаю, такое школьникам не под силу. Она верно судила о многих вещах. Отвечала почти без заминки. Но при этом стеснялась. И это естественно.

Я поставил в прихваченную с собой желтую вазу желтый же букетик цветов — подарок Сидзуко. Яркий такой желтый цвет. Почему желтый? Не хотел дарить то, что обычно дарят, навещая больных. Думал подарить цвет, хоть немного придающий жизненных сил. Но, к сожалению, она не разбирает цветов. Днем она видит только ярко освещенные предметы. Ее зрение сильно пострадало.

— Еоиайу (не понимаю), — сказала она, покачав головой. Но после того как букет оказался на столе, как минимум для меня комната стала немного теплее. Хорошо, если эта теплота передастся воздухом телу Сидзуко.

Поверх пижамы на ней был розовый хлопковый халат, застегнутый до горла на все пуговицы. На коленях лежало тонкое одеяло. На плечи накинут платок. Окрепшая правая рука согнута. Тацуо все время был рядом, время от времени он пожимал и гладил эту руку. Похоже, так они поддерживают не передаваемое словами близкое общение.

Волосы Сидзуко по бокам торчали — такое бывает, когда долго лежишь в постели. Медсестры расчесывают ее, но такова проблема коротких волос после сна — чеши их, не чеши, на место не лягут.

— До сих пор она говорила отдельными словами, — улыбаясь, сказал Тацуо. — Мы понимали ее речь сравнительно легко. Но в последнее время она пытается говорить длинными фразами, и вот тут будет сложнее. Сознание восстанавливается, но рот за ним не поспевает.

Я же не могу разобрать и половины ее речи. Лучше всего это удается брату, которого в этом умении превосходят только медсестры, проводящие подле нее целые дни.

— Все медсестры в этой больнице молодые, активные и вежливые. Склоняю перед ними голову, — говорит брат. — Они же хорошие люди, правда?

— Ооийе йуи.

Брат говорит мне, что Сидзуко злится, когда он ее не понимает.

— Причем не отпускает домой, пока не пойму. Так же, Сидзуко?

Молчание… Видимо, стесняется.

— Эй-эй, чего стесняться? Сама же говорила. «Не отпущу, пока не поймешь», — смеясь, подтрунивает Тацуо.

Вот уже смеется и Сидзуко. На лице такая широкая улыбка, что, кажется, шире не бывает. А может, это потому, что лицом своим она владеет не до конца. В конечном итоге получается только так. Но я представляю, что и раньше она улыбалась похоже. Почему? Эта улыбка ей идет. И я подумал: очень давно, когда они были детьми, брат подтрунивал над сестрой, а она и тогда смеялась так же.

— И как, вы поняли? То, что она тогда говорила? — спрашиваю я у брата.

— Нет, так все и закончилось, — отвечает он, и смеется. Она тоже смеется. Но тихо. — Но это ладно, в последнее время она научилась контролировать чувства. Еще недавно собираюсь домой, а она требует, чтобы не уходил, плачет и злится. Приходилось тут же на месте устраивать внушения — постепенно перестала канючить. Говорю ей: представь, не вернусь я домой, что станет с детьми? Тогда не только ты, но и они будут грустить. Со временем она прониклась, и это — прекрасный прогресс. При том, что когда она остается в одиночестве, ей очень грустно.

Молчание.

— Поэтому я старался почаще ходить в больницу, побольше проводить времени с сестрой.

Однако для Тацуо поездки в больницу даже через день — дело нелегкое. Он ездит на машине, и на дорогу в одну сторону уходит около пятидесяти минут. Фирма разрешила пользоваться машиной после окончания рабочего дня. Начальство знает о его постоянных поездках в больницу к сестре. Тацуо за это признателен.

Вечером, когда работа окончена, Тацуо едет в больницу. Около часа проводит с сестрой: разговаривает, берет за руку, кормит йогуртом, тренирует речь. Затем понемногу восстанавливает утерянную память о прошлом: «Помнишь, как ездили туда-то… делали то-то».

— Потерять память о семье — это как часть тела отрезать. Горше некуда. Рассказываю ей старые истории, а у самого временами невольно дрожит голос. Сестра спрашивает: «С тобой все в порядке? »

Свидания в больнице разрешены до восьми, но для Тацуо делают исключение. Напоследок он собирает грязные вещи для стирки и опять возвращается в фирму. Там оставляет машину, пять минут идет пешком до метро и с тремя пересадками возвращается домой. В электричках проводит чуть больше часа. Когда приходит домой, дети уже спят. Для такого семьянина, как Тацуо, очень печально, что времени на детей просто нет. Подобная жизнь длится уже год и восемь месяцев. Будет неправдой сказать, что он от нее не устал. Сколько она еще продлится, не скажет никто.

На обратном пути из больницы, сжимая руль машины, Тацуо сказал:

— Травма в результате аварии — еще куда ни шло. У каждой аварии есть свои резоны, свои причины. Но как подумаешь, что виной всему такое бессмысленное, такое дурацкое преступление… Руки опускаются.

Он слегка кивнул и на время замолчал.

— Подвигайте правой рукой, — прошу я Сидзуко.

Та шевелит пальцами. Видимо, через силу — пальцы двигаются медленно. Они то сжимаются в кулак, то распрямляются в ладошку.

— А можете пожать мне руку?

— Хорошо, — отвечает она.

Я кладу четыре пальца своей руки на ее маленькую — совсем как у ребенка — ладонь. Пальцы тихонько смыкаются — совсем как лепестки засыпающего цветка. Теплые, пухловатые пальцы молодой женщины. Они куда сильнее, чем я предполагал. Сидзуко некоторое время сжимает мою руку. Сжимает, словно ребенок держит важную вещь, доверенную ему родителями. В ее руке чувствуется отчетливая мысль. Ей явно что-то нужно. Но, скорее всего — не от меня. От «того другого», кто за мной. Но «этот другой» должен пройти долгий путь, чтобы непременно в меня вернуться. Извините за непонятную фразу. Просто мне так показалось.

Наверняка нечто из ее головы рвется наружу. Я почувствовал. Нечто очень важное. Но выпустить его толком не удается. Способы и силы, которые могут выразить это, пусть на время, но утеряны. И это нечто существует внутри нее, в некоем месте — живо-живехонько. А ей лишь остается, сжимая чью-нибудь руку, тихонько взывать: «Оно там! »

Она долго-долго не отпускала мою руку.

— Спасибо, — поблагодарил я, и пальцы медленно и тихо распустились.

— Если проводить день за днем у постели, прогресс выздоровления почти незаметен — все протекает крайне медленно. Но если посмотреть в перспективе, она поправляется однозначно. Не будь этих изменений, каждый день превращался бы в пытку. Кто как, а я бы не вынес. Хотя уверенности в том, что не вынесу, у меня нет. Однако в Сидзуко есть сильное стремление скорее поправиться. Я это чувствую. Это стремление поддерживало меня до сих пор.

Врачи реабилитационного центра не могут не оценить ее отчетливую волю и выносливость.

— Она никогда не говорит «тяжело», «устала», — продолжает, сжимая руль, Тацуо. — После перехода в эту больницу ежедневные занятия велись все год и три месяца. Она тренировалась двигать руками и ногами, говорить, помимо этого выполняла под контролем врача другие упражнения для восстановления разных функций. Даже посторонним взглядом заметно, что это непросто. Требуются неимоверные усилия и терпение. Наверняка давят всякие мысли. Но на вопрос врачей и медсестер «устала? » она ответила согласием всего три раза. Всего три!

Именно это позволило ей восстановиться до такой степени, утверждает весь персонал. Пока она первые несколько месяцев лежала без сознания, подключенная к аппарату искусственного дыхания, врачи считали, что восстановление невозможно, хотя вслух этого не говорили. О том, что она сможет говорить, даже не мечтали.

— Что вы хотите сделать, когда поправитесь?

— Уееий.

Этого мне не понять.

— Путешествовать… да? — подумав, спрашивает брат.

— Да, — отвечает она и кивает.

— А куда хочешь поехать?

— И-нии-ан.

Это было сверх понимания. Но, попробовав несколько неудачных вариантов, пришли к выводу, что речь идет о Диснейлэнде.

— В смысле — Диснейлэнд? — задает вопрос брат.

— Да, — отвечает она и уверенно кивает.

Если честно, связать между собой «путешествие» и «Диснейлэнд» непросто. Мы — живущие на территории Большого Токио мы — поездку в Диснейлэнд путешествием не считаем. Но если предположить, что у нее в голове отсутствует осознание расстояния между «здесь» и «Диснейлэнд» (причем так оно, по-видимому, и есть), то «поездка в Диснейлэнд» представляется «путешествием в неизвестность». Соберись мы сейчас в Гренландию — что мы, в принципе, о ней знаем? Но если по существу, ей добраться до Диснейлэнда труднее, чем нам поехать в самую дальнюю точку мира.

Дети Тацуо (восемь лет и четыре года) прекрасно помнили прежние поездки в Диснейлэнд с Сидзуко, и каждый раз, приходя в больницу, рассказывали ей о тех поездках: как им был весело. Так Диснейлэнд стал для нее символом «свободы и выздоровления». Но помнит ли она сама о тех поездках, не знает никто. Это может быть воспоминание, уже внесенное извне. Ведь она не помнит даже свою комнату в доме родителей.

Однако пусть это реальность или фантазия, в ее сознании существует однозначный образ Диснейлэнда. Я могу ощутить его совсем рядом, но что конкретно представляет собой этот образ, неизвестно. Моя бы воля — хотел бы я его увидеть ее глазами. Но это, естественно, невозможно. Увидеть его может лишь одна Сидзуко.

— Хотите съездить в Диснейлэнд всей семьей? — спрашиваю я.

— Да, — ясно отвечает она.

— С братом, его женой и детьми? Она кивает.

Тацуо говорит, обращаясь ко мне:

— Только нужно прежде хоть немного научиться кушать и пить ртом, чтобы удалить из носа трубку. Тогда и съездим всей семьей на машине.

Затем берет Сидзуко за руку.

— Хорошо бы поскорее, — говорю я Сидзуко.

Она опять отчетливо кивает. Ее глаза обращены ко мне, но видят «того другого», что на той стороне.

— На чем ты хочешь покататься в Диснейлэнде? — спрашивает Тацуо.

— Оуэ-оуэ.

— Роллер-костер? — перевожу я.

— «Космическая гора»! — восклицает Тацуо. — Точно! Ты у нас такие аттракционы любишь.

Напоследок я еще раз пожал Сидзуко руку.

— Можно еще раз пожать вам руку? — спрашиваю я.

— Да, — четко отвечает она.

Подойдя к креслу-каталке, протягиваю руку, которую она жмет сильнее, чем в первый раз. Долгое рукопожатие — будто она пытается передать мне что-то еще более важное. Мне давно не жали руку с такой силой.

Еще долго оставалось у меня ощущение этого рукопожатия: и по дороге из больницы домой, и уже дома. Словно память о тепле на солнцепеке в зимний полдень. Если честно, оно со мной и по сей день. Может, сохранится и дольше. Сидя сейчас за письменным столом, я чувствую, как это тепло помогает мне. И кажется, будто все, что я должен написать, собрано в этом тепле. «Того другого», на которого смотрела она, я воспринимаю как своего. Я машинально слежу за ее взглядом. Но вижу лишь голые стены.

В тот вечер, перед посещением больницы, я думал, что должен ее воодушевить. Затем размышлял над тем, как я смогу это сделать. Считал, что просто обязан. Но это оказалось лишним. Даже не стоило задумываться. В конечном итоге наоборот — воодушевила меня она.

Работая над черновиком, я серьезно задумываюсь: что же это такое — «жить»? Спустя время и передо мной встал этот «фундаментальный вопрос». Если бы я оказался на месте Сидзуко, смог бы сохранить так же крепко, как и она, волю к жизни? Есть ли у меня соответствующее мужество? Есть ли у меня терпение? Смогу ли я так же крепко и пылко пожимать чью-либо руку? Спасет ли меня любовь людей? Не знаю. Нет, честно — уверенности у меня нет.

Многие люди в мире ищут спасения в религии. Однако если религия доставит им боль и лишения, куда тогда обращаться за помощью? Беседуя с Сидзуко, я несколько раз пристально всматривался ей в глаза. Что сейчас видят ее зрачки? Что сейчас освещает их луч? Когда она поправится и сможет говорить, я хочу непременно спросить ее об этом: «Что вы тогда видели? »

Нет, это будет позже. Первым делом — Диснейлэнд. Путешествие в Диснейлэнд. Что ни говори, это и станет отправной точкой.

Полиция так ничего и не усмотрела за комизмом

«Аум Синрикё».

Адвокат Накамура называет себя «адвокатом вроде земского врача». Его офис расположен рядом со станцией Матида линии Одакю. Очень светлое и аккуратное помещение, несколько адвокатов работают в своих кабинетах, им помогают молодые секретарши. В атмосфере офиса ничего надуманного и броского. Такая атмосфера как нельзя лучше подходит г-ну Накамуре. Ему сорок лет, но благодаря очень живым глазам он выглядит моложе.

«Я берусь за разные дела. Начиная с разводов, вплоть до проблем с зарплатами служащих. Определенной специализации у меня нет, — улыбается он. — Не тот тип адвоката, что стремится к идеалу, простой обычный человек. Не поймите превратно», — с первых минут встречи пытается сказать мне Накамура-сан.

Я сдавал экзамены на адвокатскую степень вместе с Сакамото[41]. 39-й выпуск[42]. Из десяти групп я был в восьмой, Сакамото — в девятой. Токийцы составляли 4 звена (всего 27 человек), и в этой группе я оказался вместе с Сакамото. Это была наша первая встреча. Сакамото стал адвокатом, желая быть похожим на Ральфа Нэдера[43]. У меня таких высоких стимулов не было. Я просто не хотел становиться «частью коллектива», а мечтал делать то, что хочу. Эта шальная мысль и привела меня в адвокаты.

Но даже при этом путь к лицензии адвоката тернист. Пришлось попотеть. Несколько лет не мог поступить, затем учился… Я одного возраста с Сакамото. Поэтому до экзамена на адвоката нам обоим пришлось несладко (смеется).

И вот все полтора года стажерского срока буквально ел с ним из одного котла. Но и после получения адвокатского статуса мы проводили вместе всякие совещания. Нас было десять человек. Каждый рассказывал о выполняемой работе, исследуемой теме. Сакамото был очень занят и часто пропускал совещания — ему тогда как раз доверили работу по Закону о религиозных корпорациях[44]. Мы все поехали в Йокогаму, в Китайский квартал, где, сидя вокруг одного стола, устроили свой «мозговой штурм». У Сакамото были давние связи в этой области.

Характер у него, можно сказать, открытый и веселый. Но при этом он был очень ироничен, ничего не принимал как данное. Всегда обладал собственным мнением. С одной стороны, судил о вещах критически, с другой — умел придираться к словам. Вот что можно о нем сказать.

Будь то объединенная церковь или «Аум Синрикё», вы взялись за трудную и невыгодную работу?

Пока я общался с ним, за ним такого не замечал. Наоборот, всплывали какие-то алчные мотивы. Уговаривал всех пойти в караоке-бар с девочками — ну и тому подобное. Вроде как: пойдешь к пяти вечера, уложишься в две тысячи иен (смеется).

Если честно, у Сакамото нет имиджа рьяного адвоката, реформатора человеческих прав. Ни к какой из партий он не принадлежал. Обычный человек. Как и я, был не против вполне естественных человеческих желаний, может, даже хотел чуточку больше других. Но понимал предел собственных возможностей, и куда серьезнее и реалистичнее задумывался о своих поступках и миссии.

Адвокатская контора «Йокогама», в которой он работал, считалась реформаторской, и с давних пор занималась трудовыми конфликтами. Сейчас все иначе, и они ведут не только производственные дела. Если судить с высоты прошлого опыта разбора трудовых конфликтов или ложных обвинений, приходилось остро противостоять полиции, с точки зрения которой контору можно было причислить к разряду «особых». Вот такое мнение сложилось о ней.

Особенно жестко пришлось столкнуться с полицией префектуры Канагава после инцидента с прослушиванием главного штаба Компартии Японии, расположенного здесь же, в Матиде. Едва унялись отголоски этого дела, произошел инцидент с Сакамото. В Ассоциацию адвокатов входил лишь один служащий этой конторы, наоборот, ядром Ассоциации были адвокаты из других офисов, но, несмотря на это, адвокатская контора «Йокогама» обладала немалой силой, и привлекала к себе внимание полиции.

То есть, когда адвокаты этой конторы заявили в полицию о том, что Сакамото похитили люди из «Аум Синрикё», те вполне могли их проигнорировать и сделать вид, будто ничего не произошло?

Вполне возможно. Могло присутствовать искажение смысла. Жаль, что нельзя подтвердить это непосредственно, но некоторым тертым журналистам по-свойски информацию слили. В Управлении полиции говорят: такая вот это контора, — и поднимают левую руку. В смысле, они — левые. А о причастности «Аум Синрикё» — ни слова.

Квартал Ёкодай — в ведомстве районного управления Исого[45] и местные следователи на первых порах действовали очень успешно. Быстро приехали и остальные спецслужбы. Но доклад об этом до руководства полиции так, видимо, и не добрался. Связь между полицейским управлением и следователями отлаженной назвать было нельзя.

Складывалось впечатление, что полиция «Аум Синрикё» опасной организацией не считает. Это они признали позже сами. У них не было даже схемы структуры организации. Если в Управлении безопасности нет структурной схемы, то, иными словами, на эту организацию у полиции ничего нет. Поэтому когда мы в результате инцидента с Сакамото заголосили об опасности секты, полиция спустила все на тормозах, особо не вникая в суть дела.

Районное управление Исого отчасти это понимало. Наши коллеги передали специалистам управления огромное количество документов, имеющих отношение к секте. Так, адвокат Таро Такимото отослал в Штаб поисков Сакамото и в Уголовное управление Министерства юстиции список с фотографиями около тысячи членов секты. До марта 1994 года было отправлено 97 пакетов. Поэтому райотдел Исого был в курсе всего. Они по-своему старались и расследовали инцидент со всей серьезностью. Они верно оценивали переданную им информацию.

Но это не доходило до управления префектурального. Словно там — сборище ослов и тупиц. Но и там постепенно происходила смена персонала, что позволило сдвинуть дело с мертвой точки. Постепенно информация из райотдела Исого стала подниматься наверх все быстрее. Это стало понятно даже нам.

Самое веское, что там было, — подписи. Мы собрали подписи миллиона восьмисот тысяч человек. С каждой новой сотней тысяч мы относили эти подписи в полицию. Не в райуправление Исого, а в префектуру и Главное полицейское управление Японии, обращались к депутатам Парламента, чтобы они присоединялись к нам в таких походах. Думаю, такое давление постепенно дало о себе знать. Плюс к тому полиция уже оценивала наши действия как полезные для следствия.

Еще с тех пор, когда я исполнял обязанности заместителя начальника секретариата Штаба по спасению адвоката Сакамото Общества адвокатов Токио, к нам просачивалась информация о зарине.

Если помните, 1 января 1995 года газета «Йомиури» опубликовала статью о том, что в деревне Камикуйсики обнаружили остатки зарина. Накануне этого, где-то с декабря, группа адвокатов «Коалиции помощи пострадавшим от "Аум Синрикё''» начала распространять информацию об интересе секты к зарину, медикаментам и химикатам. Не исключено, что они использовали стимулирующие средства и галлюциногены.

В марте 1994 года в проповеди Тидзуо Мацумото в отделении секты в префектуре Коти впервые прозвучало слово «зарин». Так называемая «зариновая проповедь». С тех пор и до конца постоянно повторялась «проповедь об Армагеддоне». В группе адвокатов родилось глубокое подозрение, что секта что-то затевает.

Услышав об том, я прежде всего подумал: что будет, если зарин подбросят в нашу контору? Эгоистично, но это первое, что пришло мне в голову. Были мнения, что «вывеска», требующая спасения семьи Сакамото, опасна, и ее нужно убрать. Мы не имели никакого отношения, но те, кто имел — испугались. Во время инцидента с зарином в Мацумото газ был распылен на улице[46]. В таком случае определить точное место — невозможно. Где и когда ждать новой атаки, предполагать бесполезно.

У нас прежде не было чувства страха. Человека можно похитить, но даже не думали, что они могут прямо на месте убить и унести с собой. Отчасти — потому, что «не хотели думать».

Инцидент в Мацумото произошел в июне. В то время уже никто не усомнился в причастности «Аум Синрикё»?

Нет, никто. Во время консультаций стало ясно, что «Аум Синрикё» постепенно начали использовать препарат «инициация», от сбежавших из организации членов мы узнали об этих подробностях, а также о случаях линчевания. Но даже адвокат Таро Такимото до связи с зарином пока не додумывался. Знал о применении ядовитого газа, но считал, что это лишь уловка для верующих — создание иллюзии пострадавшего. Или об использовании иприта[47] после того, как в июле 94-го появились пострадавшие от этого газа. Но они, кроме того, использовали и зарин.

До этого наконец-то додумались в декабре 94-го. И вот 1 января 95-го опубликовали шокирующую информацию. К тому времени мы были в панике. Оставался лишь вопрос времени: когда они это сделают?

Уже потом я узнал, что в январе планировался принудительный обыск, который должны были провести одновременно полицейские управления префектур Нагано, Яманаси, Сидзуока и Миядзаки. Но Главного полицейского управления в этом списке нет.

По их словам, в то время они не были готовы к обыску и конфискациям. Но уже состоялось похищение старшей дочери Томоко Касима. Нельзя сказать, что они не могли принять меры, но не приняли. Зашевелились только после инцидента с Химая из районного офиса Мэгуро. Они как будто ждали происшествия — взяли ордер и устроили обыск.

Однако даже спустя месяц после обысков они не понимали всей критичности ситуации. Они не могли предположить, что, не поторопись они сейчас — произойдет зариновая атака. Статью в «Йомиури» они тоже всерьез не восприняли.

А пока отсиживается полиция, нельзя привести в действие Силы самообороны. И в нынешней ситуации ничего не оставалось, кроме как вести подготовку к действиям лишь в четырех префектурах. А тут еще новая трагедия — январское землетрясение в Кобэ. Их как сам бог хранил!

Вы и адвокат Такимото уже в начале января ощущали опасность ситуации. Но, несмотря на это, полиция так и не зашевелилась?

Да, опасность мы чувствовали. Даже произошел инцидент с налетом на адвоката Такимото. 4 января 1995 года во время собрания «Кадзокуно кай» Нагаока был отравлен фосфорсодержащим ядом, и сейчас он на грани жизни и смерти. В феврале 95-го мы собрались все вместе, чтобы провести семинар по зарину. Собралось около двадцати адвокатов, лекторы — я, как обладающий степенью профессора естественных наук, и Кадзияма из нашего офиса. После этого семинара все вышли с базовыми знаниями по химии. Кадзияма имел отношение к Кавано, занимавшемуся инцидентом с зарином в Мацумото, и поэтому часто туда ездил.

Разумеется, химические формулы нам не по плечу, разговор шел о действии элементов, легко производимых из них веществах, способах хранения готовых веществ и прочих практических знаниях. Никто не исключал нападения на наше Общество спасения. При расследовании инцидента в Мацумото они нацеливались даже на судей, и считается, что вели себя враждебно по отношению к представителям правосудия. Поэтому мы старались повысить собственную бдительность.

Это мое личное предположение, но складывается ощущение, что у Тидзуо Мацумото был некий комплекс — он любил окружать себя прислужниками из числа врачей и адвокатов. Он сам не знал, поступать ему в Токийский университет на медицинский или на юридический. Поэтому требовал собирать вокруг себя врачей и адвокатов. И если врачам заморочить голову удавалось, то адвокаты были себе на уме (смеется), и преданности верующих в их сердцах не наблюдалось. Также им с трудом удавалось вербовать людей. Хотя… их там было-то всего три-четыре человека во главе с Аоямой.

Далее они говорили между собой: «Если станет так, лучше не ходить в места большого скопления людей». Вот до какой степени они были на взводе. Боялись за себя. Поэтому когда утром 20 марта 1995 года сообщили об инциденте с зарином, и стало известно о большом количестве жертв, было очень досадно. Объектом атаки был квартал Касумигасэки, и многие чувствовали, что это дело рук членов секты «Аум Синрикё». И только полиция не осознавала всю глубину ситуации. Это несоответствие породило очень глубокую проблему.

Адвокат Такимото докладывал 6 марта о проблемах с системой безопасности, а 13 марта срочно дополнял свое сообщение информацией о возможности обладания сектой «Аум Синрикё» зарином. Он направил эти документы Начальнику полиции и главному прокурору, копию — в Главное полицейское управление. Но всего спустя семь дней произошел инцидент.

И еще: до тех пор я не знал, что в Японии существует две полиции. Полиция общественной безопасности и полиция уголовная. Но складывается мнение, что полиция общественной безопасности также до декабря 1994 года не воспринимала «Аум Синрикё» всерьез. Прозрение наступило лишь после статьи в «Йомиури» 1 января. Но за три месяца до инцидента они так и не составили структурную схему секты. И если бы не инцидент с нападением на руководителя японской полиции 30 марта, еще неизвестно, пошевелились бы они вообще.

В конечном итоге ни общественная, ни уголовная полиция не поняли сути религиозной организации «Аум Синрикё» и относились к ней легкомысленно. Эта тенденция сохраняется и сейчас — уже после зариновой атаки. Специальная бригада полиции, занимающаяся делом секты, старается изо всех сил, но другие только держат руководство секты за дураков. Либо не хотят понять, либо не могут, и поэтому держат за дураков. Вроде как: «Так ведь это же сборище пацанов! Что они (следственная бригада) в самом деле не могут поймать Наоко Кикути? Чем они там занимаются? » Смотрят на следственную группу с недоверием.

Например, в случае с «Красной армией Японии» вся полиция объединилась в единое целое, проявляя согласие в преследовании террористов. Но на сей раз такого не ощущалось. Я это видел и осознаю отчетливо. Следственная бригада жаловалась, что ни коллеги, ни руководство их не понимают. И подобная ситуация сохраняется уже после инцидента. Вот истинная сложность в деле «Аум Синрикё». На мой взгляд.

Сейчас наша группа адвокатов посещает Министерство юстиции, где мы проводим консультации с руководством министерства по вопросу мероприятий в отношении верующих секты. И здесь нет никакого понимания. «"Аум Синрикё", говорите? А-а! Вам, наверное, непросто!» И ничего по существу. Как бы это сказать… Людям, работающим в обстановке последовательного рационализма, понять проблему «Аум Синрикё» невозможно, как ты им ее ни объясняй. В конечном итоге разговор спускается до уровня: «и почему выпускники престижных мединститутов занимаются такими глупостями», «что привлекает девушек в мужчинах с такими жуткими бородами». Ни остроты, ни глубины проблемы они постичь не могут. Выходит лишь пустая болтовня.

Не считаете, что халатность японской полиции, всей системы правосудия привела к таким страшным последствиям в результате зариновой атаки?

Считаю, что полиция так и не усмотрела за комизмом «Аум Синрикё» всю ее жестокость. Действия секты были слишком абсурдны и потешны, и полиция не смогла усмотреть за маской Пьеро бездонную жуть. И вот этот момент является слепым пятном во всей структуре полиции. «Аум Синрикё» оказалась для нее новым, доселе невиданным типом противника. Вот что я думаю.

Сейчас вы являетесь консультантом Общества жертв газовой атаки. Можно остановиться на этом подробнее?

Как я уже говорил, мы долгое время вели работу в рамках Штаба по спасению адвоката Сакамото, в процессе которой нас попросили также взять на себя «горячую линию» консультаций с жертвами «Аум Синрикё». То была структура для спасения бывших членов секты и их семей. Около сорока пострадавших в метро воспользовались «горячей линией». Пришли к выводу, что нужно открыть специализированную линию для пострадавших от зарина, что и сделали в июле. Начали с консультаций по телефону. Собралось около семидесяти адвокатов из Токио и Йокогамы.

Однако пострадавших оказалось так много, что мы были вынуждены формировать адвокатскую группу побольше. Основой ее стали те, кто стажировался вместе с Сакамото. Адвокаты 39-го выпуска. Почти все они — молодые специалисты. После похищения Сакамото они сплотились. Так вместе и стали заниматься инцидентом с зарином.

Но это не все. Если честно, у каждого из нас есть свой стыд. Мы обладали немалой информацией, но при этом происшествие предотвратить не смогли. Нужно было кричать громче, обращаясь ко всему обществу. А мы этого не сделали. Я, в том числе, струсил. Если честно, было страшно.

Критиковавшего «Аум Синрикё» Ёсинори Кобаяси чуть не убили. Сёко Эгава — тоже. Со всеми ними обошлись почти одинаково. Если бы кто-нибудь в январе-феврале закричал во всеуслышание: «Остерегайтесь, у „Аум Синрикё“ зарин», — наверняка были бы жертвы. Но полиция и не думала защищаться. Даже попроси мы полицию об охране — такое ощущение, они этим не занимаются. Вроде того: «Что, вас хотят убить?» Даже не воспринимают всерьез. Эгава жила в префектуре Канагава и смогла обеспечить себя круглосуточной охраной, а у токийцев Нагаоки и Кобаяси так никакой охраны и не было.

Как бы то ни было, мы так и не смогли эффективно заявить о себе. Было и страшно, и что-то в нас не сработало всерьез. Думаю, в каждом из нас сейчас живет нечто вроде самокритики или разбора того, что у нас не вышло. Неудобно перед Сакамото. Мы не смогли использовать его жертву. И это — один из наших главных мотивов, побуждающих заниматься последствиями зариновой атаки в Токийском метро.