Когда-то Ротинец был великим городом. Могучей твердыней, стоявшей на страже восточных рубежей Радонии. Ещё князь Изяслав, покорив эти земли, повелел поставить здесь мощную крепость, которая защищала бы молодое государство от бесчисленных восточных племён – диких и воинственных.

На протяжении долгих лет нескончаемые обозы доставляли строительные материалы на равнины у границы, служившие преддверием Степи. Чёрный каменецкий камень и древесина со всего княжества направлялись сюда, чтобы возвести сооружение, какого ещё не видывал свет.

Чтобы привлечь рабочих, Изяслав дозволил на стройке исповедовать не только заревитство, но и культ Матери-Земли. Это решение оказалось крайне удачным, и мастера, желающие заработать, начали стекаться со всех концов княжества, в том числе и с севера, где влияние языческих верований было особенно сильным.

Устой, предусматривавший мирное сосуществование культистов и единобожников, сохранился в некоторых уделах Каменецкого княжества и по сей день.

Но Завоеватель не смог увидеть, как его замысел воплотится в жизнь. Возведение Ротинца завершилось лишь через тридцать лет после его смерти – при князе Михаиле Сутулом, внуке Изяслава.

Место для будущей твердыни выбирали тщательно и остановились на Штормовой Волне – одиноком утёсе посреди необозримых восточных равнин. Здесь земля вздыбилась, образовав высокий, вытянутый каменный массив длиной около полутора вёрст и примерно вдвое меньшей ширины. С запада он имел пологий подъём, а с восточной стороны обрывался отвесной скалой в пятьдесят саженей высотой. Название утёс получил благодаря своему внешнему виду – при взгляде сбоку он напоминал одинокую, вспенившуюся волну посреди бескрайнего травяного моря.

На западной, пологой стороне возвели две каменные стены, одну за другой. Чёрные, сложенные из тяжёлых валунов, они были настолько широкими, что по ним с лёгкостью могли проехать две телеги бок о бок. Словно могучие стражи, они охраняли подступы к вершине, не давая врагу возможности прорваться наверх.

На самой высокой точке Штормовой Волны, у её восточной оконечности, прямо над обрывом, гордо возвышалась колоссальная башня высотой в пятьдесят саженей. Это грандиозное сооружение, с любовью наречённое зодчими Искрой Радонии, кроме своих поистине исполинских размеров обладало и другой особенностью.

На её вершине, там, где каменный остов, казалось, касался небес, находилась невообразимо огромная жаровня. Размеры её были столь впечатляющими, что в неё можно было бы поместить сотню телег, разобранных до состояния дров.

Когда стражник с острым зрением, стоящий в дозоре на вершине Искры, смотрел на восток и замечал вторгшееся для грабежа племя, он обязан был возжечь кострище, пропитанное маслом жар-дерева.

Свет, испускаемый им, был настолько ярким, что его видели за многие вёрсты даже при свете дня. А ночью и вовсе казалось, что над Степью, не дожидаясь утра, снова взошло нетерпеливое солнце. Бесчисленные заставы, завидев сигнал, поданный Ротинецкой крепостью, тут же разносили вести о нашествии по всему Великому княжеству, давая уделам возможность подготовиться к защите и уберечь людей и добро.

Твердыня оказалась настолько действенной, что набеги племён к северу от Зыти практически прекратились. Почувствовавшие себя в безопасности люди перестали ожидать нападения с востока.

На Степь больше не глядели с опаской.

Вокруг ротинецких укреплений со временем вырос большой посад, и она превратилась в город с рынками, кабаками, публичными домами и прочими заведениями, присущими любому крупному поселению.

Оставаясь крепостью по сути, Ротинец приобрёл вид города. Единственного в Великом княжестве, которым управлял не посадник, а голова ротинецкой дружины.

Шли годы. Пролетали десятилетия и века. Поколения сменяли друг друга, и постепенно об изначальной цели возведения столь мощных укреплений стали забывать.

Город из военного превратился в обычный. Лишь грозные бастионы на утёсе с величественной Искрой отличали его от Средня или Слевска.

Любая твердыня, бесценная в военное время, в мирное становится лишь раздражающим источником затрат. И однажды великий князь Станислав Добрый, после разразившейся в государстве засухи и неурожая, приказал сократить ротинецкую дружину вдвое, снизив расходы на её содержание. А затем, в целях экономии, передал город в управление посаднику, выбранному из числа бояр.

Так слава Ротинца начала меркнуть.

Уволенные солдаты, лишённые привычного уклада жизни и несправедливо обиженные, оказались в безвыходном положении. Многие из них провели в крепости не одно десятилетие и не знали ничего, кроме воинской службы.

Не имея дома, семьи и хозяйства, они сбивались в шайки, пытаясь добыть пропитание разбоем. Такие банды представляли особую опасность, поскольку их участники, бывшие ратники, обладали боевой выучкой и были приучены к порядку и дисциплине.

Крепко сплочённые, возглавляемые избранным из своих рядов атаманом, они на долгие десятилетия погрузили окрестности города в пучину беззакония. Восточные уделы нынешнего Каменецкого княжества вновь стали самыми опасными для купцов и путников во всей Радонии. Всё вернулось на круги своя. Только теперь угроза исходила не от степняков, а от бывших защитников государства.

Более полутора веков пройдёт, прежде чем на этой почве вырастет могущественная разбойничья армия, которой удастся полностью парализовать торговлю и перемещение людей между севером и югом Радонии.

Ротинец, долгие годы не получавший должного внимания, пришёл в упадок. Посадники, больше занятые торговлей и выстраиванием выгодных отношений с местными атаманами, чем защитой города, в отсутствие явной угрозы с востока мало заботились о состоянии укреплений, используя их для своих нужд. Великую башню, Искру Радонии, отвели под закрома, а многочисленные бастионы, непревзойдённые по своей мощи, – под конюшни и хлева.

По преданию, перед ханатским вторжением много дней над княжествами бушевала невиданная буря, пришедшая со Степи. Деревья стонали и трещали, а животные в лесах выли от страха. Экзерики, стоя на коленях в переполненных храмах, стены которых содрогались от раскатов грома, со слезами на глазах молили Владыку о спасении, ибо думали, что настал конец времён. Небо почернело так, что невозможно было отличить день от ночи. Птицы, не справляясь с порывами горячего ветра, обессилев, целыми стаями падали на землю замертво.

А когда, наконец, на седьмой день буря утихла и наступил ясный день, на горизонте появились неисчислимое ханатское войско.

В этот день крепость, некогда наводившая ужас на врагов одним своим видом, оказалась беззащитной перед вторжением. Кострище, заложенное в жаровне Великой башни, не обновлявшееся десятилетиями и ставшее домом для перелётных птиц, совершенно истлело, и его невозможно было разжечь.

Никто не смог предупредить Каменецкое княжество о шторме, надвигающемся с востока.

Ханатам было известно о существовании ротинецкой твердыни, и, как многие племена до них, они полагали, что её невозможно взять. Поэтому хан отправил посольство и потребовал сдать город в обмен на половинную дань людьми и деньгами.

Но посадник, оскорбившись, отказался. Веря в неприступность своих стен, он приказал казнить послов, укрывшись за каменными укреплениями.

Этот необдуманный поступок оказался роковой ошибкой. Личность посла была священна для жителей Степи, и потому учинённое главой Ротинца злодеяние не оставило хану иного выхода, кроме как напасть. Так начались великие бедствия, от которых Радония не оправилась до сих пор.

Вопреки ожиданиям самонадеянного посадника, крепость не смогла защитить его. Вдруг выяснилось, что стенам самим нужны защитники. И если их окажется недостаточно – они падут.

Летописи рассказывают, что ханатские шаманы собрались у подножия Штормовой Волны и несколько часов приносили в жертву пленных радонцев, живьём сжигая их в кострах, горящих чёрным пламенем. Среди убитых были как те, кто не успел покинуть посад, так и люди, схваченные ещё на подходе к Ротинцу, в близлежащих деревнях.

Не разбирая, в огонь бросали женщин, детей и стариков. Колдуны были глухи к увещеваниям и мольбам. Жестокие божества пустошей требовали крови, и колдуны с радостью проливали её без всякого сожаления.

А затем они провели ритуал, во время которого весь лагерь хана окутала непроглядная, клубящаяся тьма, хотя стоял ясный летний день. Когда она рассеялась, нукеры изменились: их кожа стала чёрной, глаза загорелись багряным сиянием, а сами они стали наполовину выше и шире в плечах.

Ни одна стрела не могла причинить им вреда, когда они вышли со своими лестницами на приступ крепостных стен.

Вслед за верными воинами шёл сам хан в образе чёрного зверя. Его глаза пылали гневом, туловище размером с трёх лошадей было покрыто густой шерстью, вставшей дыбом. Слюна, капающая из его пасти, сжигала камни под обращёнными в копыта ногами.

Медленно шагало бесовское отродье по склону к воротам, и жар, источаемый им, опалял травы вокруг. Подойдя к дубовым, окованным железом створкам, оборотень ударил по ним. Да так, что нерушимые стены содрогнулись.

Удар, ещё удар – и ворота Ротинца, бывшие неприступными веками, разлетелись в щепки.

Город был разрушен.

В тот день в нём не осталось ни одного живого человека. Хан, ослеплённый жаждой мести за казнь послов, обрушил на Ротинец всю силу чёрного степного колдовства. Половина жителей была угнана в рабство, а вторая, включая посадника и его приближённых, постигла страшная участь – их сердца и языки были принесены в жертву злобным степным духам.

С того мрачного дня минули десятки лет. На руинах некогда славного поселения до сих пор видны чёрные следы, способные напугать путников, но не его нынешних, весьма сомнительных обитателей.

Камень, обожжённый яростью хана, превращённого в зверя, – это предостережение об опасности, которую таит в себе гордыня. Он служит также напоминанием о том, как быстро, подобно древу с гнилыми корнями, может рухнуть, казалось бы, самая несокрушимая сила, внушающая всем ужас.

***

Шумная кавалькада разбойников с гиканьем и свистом въехала в Ротинец.

Впереди важно восседал Емелька на вороном коне, его голова была горделиво приподнята, а на лице застыла довольная ухмылка. За ним следовали повозки, доверху гружённые награбленным добром, отнятым у купца. В телегах тряслись перепуганные слуги, которым повезло остаться в живых. Ярополк сидел здесь же, молча глядя по сторонам.

За неполную неделю, пока они плелись к городу-крепости, княжич почти не раскрывал рта. Лишь однажды, в самом начале пути, он осмелился спросить, куда их везут, и тут же получил болезненный удар палкой по спине. Разбойники, опасаясь сговора среди пленных, строго следили за тем, чтобы они не общались, и каждый раз, когда замечали даже короткий, ничего не значащий разговор, жестоко наказывали посмевших нарушить молчание.

Ярослава Михайловича везли отдельно от остальных, рядом с Емелькой. Даже на ночных стоянках, когда все спали, его держали подле предводителя шайки. Немудрено – за него одного можно было выручить больше, чем за всех остальных узников вместе взятых.

В пути Ярополк почти не спал. Как только он закрывал глаза, мысли сразу же возвращались к Стёпке, который смотрел на него с такой печалью, что сердце мальчика сжималось от невыносимой жалости к бедному старику, дважды спасшему его.

Парнишка пытался отвлечься, но эти пронзительные образы не оставляли его.

Княжич знал, что купеческий слуга мог легко спасти свою жизнь, рассказав бандитам правду о его происхождении. Но старик не стал этого делать. Поэтому ночами он молча смотрел на звёзды, надеясь, что одна из них – это Стёпка, успевший стать ему другом.

Другом, который завершил свой земной путь с достоинством.

По прошествии пяти дней на горизонте показался Ротинец. Словно призрак, он постепенно проявился в туманной дали.

Даже те, кто бывал здесь прежде, с замиранием сердца смотрели на него. Ярополк же, при виде Великой башни – Искры Радонии, – вовсе потерял дар речи. Чёрная, будто сделанная из обсидиана, она подпирала собой небесный свод. Издалека её можно было бы спутать с исполинским горным пиком, если бы не правильная, округлая форма, выдающая рукотворное происхождение.

Нигде до этого, даже в столице, княжич не видел столь грандиозного сооружения. С трудом верилось, что оно было возведено руками человека.

Издалека Ротинец казался парню заброшенным и лишённым жизни. Однако по мере приближения обоза к утёсу становилось ясно: безлюдность сожжённой твердыни была обманчивой.

Когда же путники, наконец, пересекли ворота и въехали за покрытые чёрной сажей стены, мальчик убедился – крепость была полна людей, но не обычных горожан.

Все они были разбойниками.

Разномастная толпа, громко и весело гудящая, тут же окружила повозки. Оборванные и одетые в богатые одежды, явно снятые с чужого плеча. Рослые и крепкие, худые и толстые, статные и сгорбленные. Трезвые и пьяные, с безумным блеском в глазах. Бородатые и гладковыбритые, с усами и без. Рыжие, черноволосые, лысые. Сброд со всей Радонии обрёл здесь приют. Разные, как снежинки, медленно падающие с неба, но при этом и похожие друг на друга, как капли воды. И все при оружии – от простых ножей до массивных мечей и длинных луков.

– А ну, не трогать! – закричал Емелька, увидев, как десятки рук тянутся к лежащему на обозе добру. – Это Мишкина добыча!

Княжич с интересом глядел по сторонам, поражаясь царящему здесь хаосу. Люди, нашедшие пристанище в крепостных развалинах, ютились под провалившимися крышами и навесами, которые непонятно как до сих пор не обрушились прямо на головы своих новых обитателей.

Всё вокруг было густо увешано красными тряпками, развевающимися на морозном ветру. Яркие куски материи были повсюду. Они свисали с перекрытий и выстроенных из чёрного камня стен, напоминая струи крови, текущие из разрезанного горла. Связанные между собой, они образовывали причудливые своды над дорогой, нависая над головами путников. Казалось, алый цвет – это своеобразное знамя, которое эти люди выбрали для себя на манер бирюзового полотнища Радонского княжества.

В воздухе витал густой смрад испражнений, смешанный с едким дымом костров и тошнотворным запахом блевотины.

Бесчисленные пьяные тела валялись в грязи. Одежда храпящих пьянчуг была изорвана желающими поживиться за их счёт товарищами. Распутные девки, с помятыми лицами и часто со следами побоев, стояли вдоль стен, призывно маня любого, у кого в кармане завалялась хоть пара медяков. Среди них были и совсем юные, ровесницы Ярополка, а порой и младше. Намного младше. Все они кричали, пели, хохотали, ругались и дрались, наполняя пространство раскатистым гулом, в котором невозможно было разобрать ни слова.

Под шум пёстрого сборища процессия, ведомая Емелькой, приблизилась к подножию величественной башни, довлеющей над всей крепостью. У входа – широких ворот в форме арки – собралась толпа, которая, несмотря на такую же разномастную одежду, выглядела более опрятно и сдержанно по сравнению с теми, кого юный княжич видел у стен.

«Разбойничья знать», – невольно промелькнуло у него в голове.

– Давай, парни, снимай их! – спешившись, бодро скомандовал Емелька.

Ярополка грубо стащили с повозки и, проверив, что его руки надёжно связаны, подвели к остальным пленным, испуганно озирающимся по сторонам.

Вскоре к ним подтолкнули и Ярослава Михайловича. Пытаясь сохранить достоинство, он старался не показывать своего беспокойства, но в глазах мужчины всё же читалась тревога.

– Ободритесь! – низким голосом произнёс он, глядя на своих спутников. – Владыка защитит нас!

– А ну, молчать! – прикрикнул рыжий, сопровождая свои слова ударом плетью по спине купца. – Пошли, пошли!

Кучку узников, жмущихся друг к другу, как испуганные овцы, ввели внутрь зала, служившего основанием Великой башни. Княжич держал связанные руки перед собой. Стараясь не упасть, он рассматривал окружение, приоткрыв рот.

Зал был огромен, гораздо больше Престольной палаты Радограда. Выглядел он то ли недостроенным, то ли изрядно обветшавшим. Выполненный из того же камня, что и вся крепость, он был тускло освещён солнечными лучами, пробивающимися через многочисленные окна в толстых стенах – узкие, с пядь шириной и вытянутые. Массивные деревянные балки подпирали готовый осыпаться на головы собравшихся здесь высокий потолок. И всё те же неизменные красные полотнища – они свисали отовсюду: со стен, перекрытий, деревянных подпорок.

Здесь толпилось множество людей. Распределившись по краям помещения, они, тихо перешёптываясь, глядели в противоположном от ворот направлении. Там, во главе зала, на простом деревянном кресле сидел человек. Свет, льющийся из окон прямо за его спиной, придавал этому жалкому подобию престола величественный, сакральный вид.

Княжич внимательно поглядел на него.

Мужчина был хорошо – и, в отличие от остальных присутствующих, – со вкусом одет. Он был молод, немногим старше Олега. Русоволосый, с колючими глазами, похожими на маленькие кусочки голубого льда. На короткий миг мальчику показалось что он уже видел их прежде, но где – вспомнить не смог.

По бокам голова незнакомца была обрита. Над ушами и на затылке виднелись узоры, набитые на коже и опоясывающие голову так, что чистым оставался только высокий лоб. Ярополк узнал в них древние руны, взятые из языка северных земель, норда. Они напоминали те, что были вырезаны на Железном Когте, который Олег взял с собой в Ханатар.

Мужчина сидел, откинувшись на спинку. Расслабленная поза выдавала уверенность в себе. У кресла, прислонённый к подлокотнику острием вниз, виднелся меч. Его гладкое лезвие, выкованное из каменецкого сплава, отливало золотом. Очень дорогое оружие, доступное лишь князьям да немногим высокородным боярам. Простой смертный не мог даже мечтать о владении таким клинком.

Перед ним, насупившись, стояли двое. Всклокоченные и неопрятные – разбойники, точь-в-точь такие же, каких парень в избытке видел за пределами зала. Тыча друг в друга пальцами, они громко переругивались, явно пытаясь что-то объяснить человеку на скромном троне.

«Как просители перед князем», – подумал Ярополк.

Мальчик прислушался, пытаясь понять, о чём идёт речь.

– Мишка, я же говорю – он, – один из всклокоченных мужиков указал на второго, – забрал себе большую часть добычи, хотя на дело явился с опозданием! Я всё сделал! Я сам! Так с чего мне что-то ещё отдавать?

«Мишка? Мишка-разбойник? Предводитель всех шаек в княжестве. Так вот он какой! Это с ним воевали мои братья на протяжении трёх лет!» – догадался, нахмурившись, княжич.

– Так ли это? – спокойно, выслушав первого, спросил Мишка, глядя на второго.

– Нет! – отрезал тот. – Я опоздал только потому, что он назвал мне одно время, а сам пошёл в другое! Обманул! А наводка-то моя была!

Двое продолжили ожесточённо спорить, наполняя зал криками. Мишка, немного послушав их перебранку, со скучающим видом поднял руку, призывая к тишине. Однако спорщики в запале не обратили внимания на его жест. Лицо предводителя изменилось. Холодная ярость блеснула в синих глазах, мгновенно придав ему угрожающий, свирепый вид.

– А ну, заткнулись, – властно скомандовал он.

Несмотря на то что голос атамана был тихим, его слова мгновенно разнеслись по залу. В них чувствовалась такая зловещая сила, что даже у тех, к кому они не были обращены, кровь застыла в жилах.

Ярополк ощутил, как по спине пробежал холодок. Просители, оборвав склоку на полуслове, тут же притихли.

– Вы утомили меня. Раз вы, два брата, не смогли договориться между собой в таком простом деле, тогда всё решу я. Ты, – он указал на первого, – взял себе только треть и обижаешься, что второй взял две трети. Взял больше, хотя вы собирались поделить добычу поровну.

– Да, Миша, всё верно.

– Хорошо. Ты же, – обратился он ко второму, – не хочешь отдавать ему больше трети, потому что он обманул тебя, назвав неверное время.

– Истинно так. Хотя наводка была моя!

– Вы оба получите то, чего хотите, – с леденящей сердце ухмылкой произнёс предводитель. – Одну из третей вы отдадите мне. Так добычи у вас останется поровну. И при этом никто из вас не получит больше трети. Я учёл все ваши пожелания!

Просители задохнулись от возмущения.

Никто из них не хотел отдавать часть награбленного третьему лицу. Оба, казалось, мигом забыли о своей склоке и, став рядом, с вызовом посмотрели на Мишку.

– Да как ты смеешь! – вскипел первый. – Ты кто вообще так…

Атаман, не вставая с кресла, всем телом подался вперёд, вцепившись в него своими голубыми глазами, словно коршун в добычу.

– Советую тебе хорошенько подумать, прежде чем произнести ещё хоть одно слово, – прошипел он. – Чтобы не пришлось горько пожалеть о сказанном.

Разбойник тут же осёкся.

Молча, вжав голову в плечи, он замер, страшась гнева владыки Ротинца. Удовлетворившись произведённым впечатлением, Мишка откинулся на спинку и, мигом потеряв интерес к взъерошенным жалобщикам, взмахнул ладонью:

– Чтобы сегодня же принесли мою долю. Узнаю, что пытаетесь надуть – выколю каждому по глазу. Пошли вон.

Затем, обратившись к стоящему у кресла вооружённому черноволосому мужчине с серьгой в ухе и красным платком на шее – вероятно, телохранителю – устало спросил:

– Кто там дальше?

Ярополк ощутил резкую боль в спине.

Пленных, подгоняемых тычками Емельки, медленно гнали к подножию трона. Сам он, с широкой улыбкой на лице, вышел вперёд и, приняв напыщенную позу, встал напротив Мишки. Веснушчатое лицо, исполненное самодовольства, было задрано вверх. Наслаждаясь всеобщим вниманием, рыжий громко произнёс:

– Миша, предводитель наш! С богатой добычей я прибыл к тебе сегодня! – Картинным жестом он указал на испуганных пленников рядом. – Давно такой не было! Здесь и люди, и шелка, и прочее. Много всего захватили! И чтобы тебя уважить – половину преподношу тебе.

Присутствующие в зале возбуждённо зашептались.

Емелька расправил плечи, выставив грудь вперёд. Атаман с удивлённой улыбкой покачал головой, будто не веря своей удаче. Оперевшись руками о подлокотники, он поднялся, взял в ладони клинок с золотистым лезвием и, не спеша, подошёл к Емельке. Встав вплотную к нему, опёрся на меч, наклонил голову. Продолжая хищно улыбаться, заглянул главарю шайки прямо в глаза.

Ярополк отметил, что предводитель разбойников хорошо сложен, высок и плечист.

В помещении стало тихо

Емелька невольно сжался под холодным взором Мишки. Ему вдруг показалось, что атаман чем-то недоволен и, чтобы тот понял, как много богатств ему достанется, принялся тараторить, уже без былого самодовольства:

– А ещё привёз я тебе и того лучше! – Он отвёл глаза, не в силах выдержать пристального взгляда.

Предводитель продолжал молчать. Потянув за верёвку дрожащими руками, Емелька вытащил вперёд Ярослава Михайловича и с силой толкнул его к ногам Мишки.

Коротко охнув, купец упал на колени.

– Это – Потоцкий, купец! Первой гильдии Каменца! Выкуп за него можно взять такой, что и не видывали в наших краях! Он твой! Тебе его отдаю!

Тот молча посмотрел на притихшего мужчину и снова, всё так же не говоря ни слова, перевёл взгляд на Емельку. Теперь улыбка окончательно исчезла с лица рыжего разбойника.

Что-то явно было не так.

В воздухе чувствовалось звенящее напряжение. Люди, стоящие в зале, застыли, почуяв надвигающуюся бурю. Мишка, не отводя взгляда от покрывшегося по́том Емельки, наклонил голову набок и тихо проговорил:

– Богатый улов. А где ты, дорогой друг мой Емельян, добыл его?

Голос атамана струился мягко и тягуче, словно мёд, стекающий с ложки. Он настолько не соответствовал тревоге, разлитой в помещении, что от этого становилось ещё жутче.

Емелька испуганно огляделся по сторонам, сердце его заколотилось, дыхание вмиг стало рваным. Лицо потемнело, будто тень легла на него.

– На… на Великом тракте добыл, – пробормотал он.

– А знаешь ли ты, милый мой друг, что в Радонии идёт война?

– З-знаю, Миша.

– Тогда ответь мне, будь добр, – тем же елейным тоном, не моргая, продолжил мужчина. – Что каменецкий купец первой гильдии делал на Великом тракте?

Емелька промолчал. Сжавшись, он опустил глаза в пол.

– Да и шелка… Откуда на Великом тракте шёлк, Емеля? Его можно достать только на ханатарском рынке, у ликайцев. Все знают, что в Радонии его не производят, – голос внезапно похолодел, стальные нотки появились в нём – Сдаётся мне, друг мой, врёшь ты.

– Нет, не вру! – взвизгнул Емелька, вытаращив глаза.

Мишка, наклонившись, обратился к притихшему у его ног купцу:

– Скажи, где вас взяли?

– На границе со Степью, на Степном тракте, – сглотнув, хрипло сообщил тот. – Два дня, как перешли Зыть.

Молча кивнув, предводитель снова повернулся к рыжему.

– Слыхал, что человек говорит? Не перепутал ли ты, вы́месок, Великий и Степной тракты?

– Это неправда, Миша! Брешет! – истошно завопил Емелька, тыча пальцем в купца. – Надо было язык ему вырвать, мрази!

Внезапно атаман сделал едва заметное движение и с неожиданной силой саданул его в рябое лицо.

Зал оцепенел.

Удар был сокрушительным – рука у разбойничьего головы, видимо, была тяжела, как кузнечный молот. Из разбитого носа Емельки, который с трудом удержался на ногах, хлынула алая струя.

– Я кому, пёс паршивый, говорил, что никакого каменецкого купца, едущего в Ханатар или обратно, не трогать?! – взревел предводитель. – Кому?!

От былого спокойствия не осталось и следа.

Охваченный яростью атаман замахнулся и обрушил на Емельку, который даже не пытался защищаться, свой кулак еще раз.

Разбойник рухнул на колени у ног Мишки. Его глаза были полны ужаса и отчаяния, кровь закапала на каменный пол зала.

– Ты, вошь, хоть разумеешь, что будет, коли твой купец князю расскажет, что случилось? Или забыл, по чьему дозволению мы тут сидим?

– Я… Прости… Давно нам ничего не перепадало, вот я и… – захныкал Емелька.

Выдохнув, Мишка отвернулся и, будто спрашивая самого себя, тихо проговорил:

– Что ж теперь делать-то?

– А может, зарежем их, а? – подобострастно предложил рыжий. – Зарежем, Миша, да и дело с концом! Тогда и князю никто ничего не скажет.

Атаман с отвращением посмотрел на пресмыкающегося у его ног рябого бандита:

– Да ты не просто неслух, – ядовито процедил он. – Ты ещё и дурак. Это купец первой гильдии. Первой! Таких на всё княжество десяток. Да о его пропаже Роговолду доложат сразу как заметят. Если уже не доложили! Вырос ты под небо, а ума не нажил! Ну ничего, дорогой мой Емельян, этот урок ты, наконец, запомнишь.

Резко схватив его за рыжую шевелюру, Мишка наклонил голову подвывающего Емельки набок и острым как бритва лезвием меча отсёк ухо, задев кожу на щеке. Кровь брызнула во все стороны. Разбойник завопил от боли, прижимая ладонь к ране.

– Каменецких купцов не трогать! – проорал Мишка прямо в отрезанное ухо, поднеся его к губам. – Не трогать! А теперь пшёл вон!

Бросив скулящему на полу Емельке отрезанное ухо, атаман пнул его. Тот, упав на четвереньки, схватил окровавленный ошмёток плоти и, не вставая, пополз к выходу из зала, оставляя за собой красный ручеёк.

– И не дай Матерь-Земля хоть что-то из купеческого добра пропадёт, – добавил ему вслед предводитель. – Ухом уже не отделаешься!

Проводив взглядом неудачливого подручного, Мишка подошёл к Ярославу Михайловичу. Он помог тому подняться и, аккуратно, стараясь не причинить боли, развязал руки.

– Ты уж извини, – спокойно произнёс он, покачав головой. – Сам видишь – мои люди умом не блещут. Сплошь недоумки. Я тебя отпущу, если пообещаешь не жаловаться Роговолду. Хотя, честно говоря, и без того отпущу. Но мне бы спокойнее спалось, зная, что проблем с князем не будет.

Купец, будто не веря, что всё это происходит наяву, с опаской глянул на Мишку, снимающего с него верёвки.

– Х-хорошо, – запинаясь, проговорил он. – Не стану. А как же остальное? Что с моими людьми?

– Ну, треть товара я оставлю себе, – после паузы ответил атаман. – Люди не поймут, если совсем отпущу, просто так.

– Бог с ним, – кивнул Ярослав Михайлович. – А мои слуги?

Мишка осмотрел молчаливых пленников. Ледяной взгляд скользнул по их лицам и задержался на Ярополке.

– Забирай. – решил он. – Только парня здесь оставь. Мне рында нужен. А этот, по глазам вижу, смышлёный.

– Но… – попытался было возразить купец.

– Не спорь, старик, – жёстко оборвал его Мишка. – Ступай, пока я не передумал. – И, повернувшись к охране, бросил: – Треть добра взять. Остальных сопроводить до тракта. Чтобы ещё какой-нибудь олух не напал.

Отдав распоряжение страже, атаман повернулся к стоящему у кресла темноволосому мужчине с красной повязкой на шее.

– А ты, Славка, бери мальца и на кухню отведи. Пусть найдут работу да покормят заодно.

Славка кивнул, схватил Ярополка за локоть и, приподняв, потащил к выходу из зала. Проводив их задумчивым взглядом, Мишка снова опустился на деревянное кресло.

– Кто следующий? – властно осведомился он.

– Предводитель, прошу принять меня с товарищем к себе и дозволить присоединиться к шайке! – донёсся до ушей удаляющегося Ярополка смутно знакомый голос.

Мальчик попытался обернуться, но толпа, пропустившая их, уже сомкнулась, скрыв происходящее из виду.