От друга мне достался старый диковинный камешек – маленький свиномордый идол, которому никто не молился.

Когда же увидел я, сколь печальна его участь – божок сидел, поджав ноги, в ожидании молитв и держал в руках крохотный кнутик, обломившийся с годами (и никто не обращал на кнут никакого внимания, и никто не молился, и никто не тащил на заклание похрюкивающую жертву; а ведь камешек этот некогда был богом!), – сжалился я над позабытым маленьким идолом и помолился ему, как, верно, молились люди давным-давно, до прихода зловещих чужеземных кораблей, и смиренно молвил:

– О идол, идол из твердого бледного камня, неуязвимый для годов и дней, о кнутоносец, внемли, ибо се, молюсь я тебе!

О бледно-зеленый божок, забредший сюда издалека, узнай же, что здесь, в Европе, и в других окрестных землях слишком скоро уходят от нас услады, и песни, и львиная сила юности; слишком скоро бледнеют щеки, седеют волосы, и умирают те, кого мы любим; слишком хрупка красота, слишком далека и недосягаема слава, а годы умножаются слишком быстро; опадают листья, опадают везде и всюду; осень приходит к людям, осень и пора жатвы; упадок, и борьба, и смерть, и плач; все, что только есть прекрасного, преходит – как отблеск сияющего утра на воде.

Вот так сбирают в закрома и воспоминания наши вместе со звуками древних голосов – тех отрадных былых голосов, что более не слышны нам; даже сады нашего детства отцветают и вянут, даже мысленный взор меркнет с ходом лет.

О, не води больше дружбу со Временем, ведь его неслышная стремительная поступь неумолимо растаптывает все, что радует взор; я почти слышу, как хищные лета, поскуливая, бегут за Временем как гончие: нескольких довольно, чтобы разорвать нас на куски.

Всю красоту земную сминает и сокрушает Время – все, что только есть отрадного для взора! – как дюжий увалень бездумно топчет маргаритки. До чего же хороши малые дети! Но осень приходит в мир, и при виде ее плачут звезды.

Потому не води больше дружбу со Временем, которое не оставляет нас в покое, не будь к нему добр, но пожалей нас – пусть, во имя наших слез, прекрасное живет в веках.

Так одним ветреным днем молился я из сострадания к свинорылому идолу, пред которым никто не преклонял колен.