Любопытный казус приключился недавно в Кенте: до развязки дело дошло буквально на той неделе. Случилось все поблизости от одной деревушки, так глубоко запрятанной в складках холмов, что приводить ее название без толку – вы его все равно никогда не слышали. И деревушка-то невелика – несколько домишек жмутся к малюсенькой церквушечке: откуда бы ты ни пришел, попадешь ты в деревню не иначе как спустившись вниз по крутому склону холма, который в знойные июльские дни весь покрыт тимьяном – тут и там расстилаются огромные лиловые поляны – и высокой цветущей мятой. Порою тут же попадается ярко-синий огуречник и крохотные колокольчики, словно заплутавшие фейри. По весне эти склоны расцвечиваются голубой вероникой и желтым подмаренником. На вершинах холмов тут и там разбросаны рощицы – в Кенте их называют улесками, – где в изобилии водятся лисы, барсуки, совы и множество других диких тварей, которые прячутся от человека среди лещины, берез, тисов и шиповника. Словом, место, о котором я веду речь, – это самая что ни на есть сельская глушь.
Так вот, неподалеку от той деревеньки жил один человек по имени Уичерс, и был у него самый обыкновенный, довольно-таки смышленый пес, и хозяин учил его всяким трюкам. Например, натаскал его каждое утро бегать в деревню за три-четыре сотни ярдов от дома, зажав в зубах монетку в один пенни, заходить в магазин, вставать на задние лапы, а передние класть на прилавок. Старый Джеггинс, владелец магазинчика, доставал монетку из собачьей пасти, вкладывал туда же «Дейли мейл»[28], и пес нес газету хозяину. Ничего дурного в том не было, равно как и ничего такого особенного. Но с этого все и началось.
Затем пес навострился относить шестипенсовик фермеру, живущему в двухстах ярдах, и притаскивать назад корзинку с полудюжиной яиц. А хозяин не унимался – он обучал пса все новым и новым фокусам. Сперва придумал трюк с газетой и пенни, чтобы не утруждаться самому. «В конце концов, – говаривал он, – а собака-то мне на что?» Но к тому времени, как пес освоил второй фокус, Уичерс продолжал дрессировать пса дальше разве что из тщеславного удовольствия продемонстрировать миру свои педагогические таланты. И вот он обучил пса еще одному трюку с шиллингом; а пес, который, как собаки в большинстве своем, был куда сметливее, чем кажется хозяину, начал постепенно осознавать ценность денег.
Здесь-то и начинается моя история – ведь до того пес просто выполнял разные трюки, которые от любых других собачьих фокусов, в сущности, не отличались. Ну то есть вместо пенни с тем же успехом мог быть кусочек сахара. Но как только пес понял, что разные монеты имеют разную покупательную способность, все изменилось. С этого самого момента мне и показалось, – если, конечно, определиться с тем, что такое мысль! – будто псина начала мыслить.
Пса звали Тим. В один прекрасный день фокусы ему прискучили; он потихоньку улизнул из хозяйского дома и отправился на долгую прогулку, и тут-то неприятности и начались. Потому что он пришел в Севеноукс, и направился прямиком к уютному коттеджику на окраине городка, и продался мистеру Мерченсу за пять фунтов. Вот что он отмочил! Он вошел в дом, как будто только его тут и ждали, встал на задние лапы и принялся «служить»: от еды он упорно отказывался, но продолжал клянчить, пока мистер Мерченс не смекнул, чего гостю надо, ведь молва о хваленом псе Уичерса разошлась по всей округе и все знали: Тим требует денег.
Так вот, от медяков и серебра пес отказался, точно так же, как от угощения, но «служить» не переставал, и мистер Мерченс предложил ему фунтовую банкноту. Тим ее тут же хвать, положил на пол рядышком с собою и снова принялся «служить», порыкивая, если кто-нибудь тянул к банкноте руку. Мистер Мерченс вручил ему еще один фунт; Тим выхватил банкноту и аккуратно пристроил поверх первой. Мистер Мерченс разволновался не на шутку и, войдя в азарт, дал псине целых пять фунтов; когда же все эти деньги легли аккуратной горкой рядом с Тимом, он сказал:
– Ну все, хватит с тебя!
Пес, по-видимому, согласился и клянчить перестал.
– Не станешь же ты отдавать собаке столько денег! – покачала головой миссис Мерченс.
– А вот посмотрим, что он будет делать дальше! – только и сказал Мерченс.
Какое-то время пес просто сидел там и рычал, если кто-нибудь приближался к его кровным пяти фунтам. Внезапно он вскочил, схватил всю стопку, выбежал из дома с банкнотами в зубах и ушел «сделать вклад». И я не имею в виду банк, как вы, возможно, подумали – нет, отправился он к зеленому валу под изгородью на окраине городка, где вечерами резвились кролики, вырыл в земле ямку – ни дать ни взять банковскую ячейку! – вложил туда пять фунтов и снова присыпал «вклад» землей – так собаки обычно закапывают кости. А потом прибежал обратно к мистеру Мерченсу, свернулся калачиком на коврике перед камином в гостиной да там и остался. Он ведь сам себя продал, так? Собственно говоря, продал он собаку Уичерса. Ну так ведь он и был той самой собакой.
Насколько такая сделка законна, я судить не берусь; поскольку прежде такого не случалось, руководствоваться тут нечем. Вот тут-то и пригождаются прецедент и обычай: благодаря им много всего такого, в чем сам черт ногу сломит, оказывается простым и понятным. Прямо и не знаю, что бы мы делали, если бы не прецедентное право. Вот и в Севеноуксе не знали, что в подобном случае делать. Разумеется, Уичерс попытался вернуть своего пса, но пес честно соблюдал условия сделки, и когда Уичерс его наконец-то отыскал, отказался cтронуться с коврика у камина, куда окончательно переселился.
А Мерченс, по-видимому, точку зрения Тима вполне разделял, и, как бы ни осуждали мои слушатели такую позицию, не следует забывать, что он заплатил за пса хорошие деньги – вот и миссис Мерченс говорила, что ни одна собака столько не стоит, тем паче учитывая, сколько госналогов платить приходится, не говоря уж о коммунальных. Мне показалось, кто-то хихикнул? Уж и не знаю, как это мне удалось вас услышать, – ну да радио штука странная, от радио чего угодно ожидать можно. Так я вам скажу, смеяться тут нечему, и миссис Мерченс совершенно права; по нынешним временам дом содержать и так непросто, а если еще и швырять по пять фунтов за собаку, которую тут же изволь вернуть прежнему владельцу, так вообще того гляди разоришься.
Мерченс стоял на своем: он-де купил этого пса; Уичерс гнул свою линию – никто не имел права продать этого пса, кроме него самого; и в конце концов дело передали в магистратский суд[29]. Было приведено немало доводов за и против Мерченса, которыми я вам надоедать не буду; судьи не поддержали ни ту, ни другую сторону – как оно и подобает; и дело решил сам пес, причем решил очень просто, как зачастую и решаются дела о праве собственности на собаку, – он подбежал к Мерченсу, радостно виляя хвостом, а на Уичерса даже не взглянул, и судьи постановили, что Тим со всей определенностью принадлежит Мерченсу.
Пока что в этой истории нет ничего такого, чтобы потрясти городок Севеноукс до самого основания, – да только все еще впереди! До сих пор это был просто-напросто небезынтересный казус: ведь псы частенько «служат», выпрашивая палку, камень, косточку, мячик или еду, хотя, наверное, все-таки не фунтовые банкноты; случается собаке и владельца сменить, ничего из ряда вон выходящего здесь нет. Однако с этого самого момента моя история становится все более необычайной, пока наконец не покажется, что «необычайная» – это еще мягко сказано!
Пес сбегал к своей «банковской ячейке», вытащил фунтовую банкноту, аккуратно прикопал хранилище и отправился в лавку, где продавались воротнички – не ошейники, нет, но настоящие воротнички; в этом весь смысл! Он приобрел самый обыкновенный воротничок – накрахмаленный, полотняный, с отогнутыми назад кончиками – да-да, самый что ни на есть обыкновенный, хотя себе я такой не выбрал бы. Купил он его так: вбежал внутрь с фунтовой банкнотой в зубах, встал на задние лапы, передние положил на прилавок, точно так же, как когда его посылали за «Дейли мейл», и залаял на воротничок, выставленный в витрине.
Сперва ему принесли не тот воротничок – так часто случается, если покупаешь товар с витрины. Но Тим все тявкал, не умолкая, пока ему не подали требуемый; а тогда выказал свою радость так бурно, как умеют только собаки, и не осталось ни малейших сомнений: именно этот воротничок ему и нужен. Одному продавцу захотелось непременно надеть воротничок на пса и застегнуть на специальную малюсенькую запонку, которыми снабжают нас прачечные, – магазину они ничего не стоят. Хозяин лавки дал псу сдачу – точно, до последнего пенни, ведь все продавцы не спускали с него глаз, живо заинтересовавшись необычным покупателем. Впрочем, хозяин в любом случае Тима не обсчитал бы; я хорошо его знаю, он человек честный.
Вот со сдачей пес дела никогда не имел – тем больше ему понравилось делать покупки. Он сбегал обратно в «банк» и положил сдачу туда; а на следующий день вытащил полкроны и снова вернулся в лавку. На сей раз Тим купил галстук в зеленую и розовую полосочку, за один шиллинг и шесть пенсов, и получил шиллинг сдачи[30]: пес постепенно учился все лучше разбираться в деньгах. Продавец повязал ему галстук так аккуратно, как если бы надевал этот броский аксессуар на собственную шею в выходной день, и пес снова убежал, положил шиллинг в «банк», шуганул кролика, который шнырял подозрительно близко от хранилища, и вернулся домой, к мистеру Мерченсу.
На вид Тим по-прежнему казался самой обыкновенной собакой, с которой кто-то сыграл забавную шутку – или, может, нянчится как с ребенком, – и никто покамест не принимал его всерьез. Конечно, многие посмеивались над воротничком и галстуком, но задумываться не задумывались. А Тим между тем приобрел себе в магазине игрушек тросточку. Увидел ее в витрине, вошел, проделал свой привычный трюк и заплатил шиллинг за тросточку длиной фута в полтора, с довольно-таки изящной рукоятью. Тим взял тросточку в зубы и прошелся по Хай-стрит в воротничке и при галстуке. Вот тогда-то люди и заподозрили неладное.
Что этот пес себе удумал, с какой это стати он разгуливает по городу один, без хозяина, зато с тросточкой, в элегантном воротничке и в безвкусном галстуке?
Ревность – это, пожалуй, слишком сильно сказано; о ревности не шло и речи; во всяком случае, пока. Но люди начали задаваться вопросом, а пристало ли собаке так наряжаться и так важничать? Ведь пес и впрямь слишком о себе возомнил; с каждой новой покупкой он задирал нос все выше. Однажды он увидел в витрине детский жилетик, если, конечно, это слово здесь уместно. И обзавелся еще и жилетом.
Теперь уже не оставалось никаких сомнений: пес не просто так вздумал прифрантиться – он сознательно, шаг за шагом, стирает различия, которые неизбежно и безусловно существуют между нами и существами низшего порядка. А услужливые руки содействовали ему в каждом магазине, куда он заглядывал.
На улицах больше не слышались смешки – до смеху ли тут! – а вот в домах по вечерам звучали протестные речи. Кто-то говорил, что это, дескать, пустяк; но ведь незыблемые барьеры как раз из пустяков и состоят! Одни уверяли, что такие барьеры – чистой воды снобизм; другие – что они не что иное, как опора цивилизации.
Шли дни, собака-задавака выпендривалась совсем уже вопиющим образом, а мистер Мерченс ничего не предпринимал. И даже на подначки не поддавался.
– Эта псина у вас прямо как член семьи, – съязвил кто-то.
Но мистер Мерченс по-прежнему и в ус не дул. Больше скажу: он своим псом явно гордился! И вот наконец наступила развязка.
Мистеру Слеггеру, который в обеденный перерыв принимал солнечные ванны у себя в саду, понадобилось срочно вернуться в контору по какому-то делу. Я так понимаю, прибежал мальчишка-посыльный с сообщением о том, что телефон звонит; впрочем, не поручусь. Мистер Слеггер надел пиджак и шляпу, но – это важно! – воротничка на нем не было. В таком виде мистер Слеггер появился на Хай-стрит – как раз когда мимо проходил Тим. И пес сделал вид, что с ним незнаком.
Разумеется, Тим отлично знал мистера Слеггера – сколько раз пес останавливался и вилял хвостом в ответ на его неизменное: «Тим, дружище, как дела?» А вот на сей раз он мистера Слеггера демонстративно не заметил.
Новость распространилась по городку так же стремительно, как пожар по сеновалу; люди собирались на совет, судили и рядили; проверили теорию о том, что, возможно, имела место досадная оплошность – но теория оказалась несостоятельной: к Тиму подослали еще одного горожанина без воротничка – и пес повел себя точно так же. Вот так с ним нынче и обстоит дело в Севеноуксе; если бы все случилось не на Хай-стрит, можно было бы и закрыть глаза на этакую наглость; но раз уж на Хай-стрит – ничего не попишешь, придется принимать меры.
В Севеноуксе, равно как и во всем округе, мы считаем, что мы, бесспорно, выше такого рода условностей; что никакое равенство между нами и существами низшего порядка невозможно и вопрос о превосходстве одного из таких низших существ над одним из нас даже не стоит – будь на нем хоть сотня воротничков, а у нас немытая шея.
Вы, чего доброго, подумаете: да быть того не может, чтобы весь городок единодушно поддержал Слеггера, и знакомые, и незнакомые! Вы скажете, наверняка нашлись и такие, кто охотнее над ним посмеялся бы, но нет! – ведь на всех жителей Севеноукса ныне пала тень страха, и каждый знает, что в любой момент на месте Слеггера может оказаться он сам, а тому, кто никогда не видел, как человека демонстративно не узнает пес, не понять, насколько низко при этом падает самоуважение. Старая и удобная, но потрепанная куртка, расстегнутый жилет, небрежно выбранный галстук могут в любой момент подвергнуть человека такому чувствительному унижению!
А пес между тем все такой же франт и все такой же живчик, и держится все более оскорбительно, и нам уже начинает казаться, что, в конце концов, он, может статься, в чем-то и прав, ибо едва ваши идеалы оказываются ниспровергнуты, как в случае с пострадавшим Слеггером, непросто утвердить их снова посредством одной только логики. Если, как сами мы заявляем, одежда, вкупе со счетом в банке, наделяет нас респектабельностью, – а ведь так оно и есть! – возможно, все то же самое наделяет респектабельностью и других? А стоит начать рассуждать в подобном ключе, и как знать, куда это нас заведет? На Хай-стрит царит неуверенность и нарастает тревожность, и в тягостной, давящей атмосфере, сотканной из наших недобрых предчувствий, дважды в день по улице дефилирует этот вконец обнаглевший пес. И ведь никто не знает, что он выкинет в следующий раз. Говорят, он уже поглядывает на шляпный магазинчик.
А Мерченс вмешиваться не желает. Может, эти мои слова убедят его предпринять хоть что-нибудь, если есть ничтожный шанс до него докричаться. Я считаю, пес заслужил хорошую трепку. Но это его пес; так постановили магистраты, поэтому решать – хозяину. Только верните нам наши освященные временем барьеры! Однако оговорюсь, справедливости ради: не то чтобы мистер Мерченс отказывается вмешаться – говорят, он пообещал запереть наконец своего несносного пса. Пусть только сдержит слово, и Хай-стрит станет тем, чем была всегда, – улицей, по которой всякий может пройтись, не утратив собственного достоинства. Вот вам и конец моей истории!
Надеюсь, больше такого не повторится. Ведь беды`, со всеми ее унизительными последствиями, так просто избежать, если только люди сойдутся на том, что ни при каких обстоятельствах нельзя покупать собаку иначе как у ее законного владельца. Что до фактов этого дела, удостоверьтесь сами: съездите в Севеноукс; там вы, вероятно, услышите собачий лай – обычно так лают псы, которых надолго заперли в четырех стенах. Оцените – если, конечно, умеете докапываться до чужих секретов, – какой глубокий след оставил этот эпизод в истории Хай-стрит, ведь о собаке-задаваке даже говорить вслух не принято! Спросите кого угодно – ну, или почти кого угодно – и вам ответят, что ни о чем таком и знать не знают!