Мы вошли в дом; миссис Марлин стояла у очага и ворошила ясеневой палкой огонь под большим железным котелком, подвешенным на цепи, которая уходила в темноту. Видя, чем мать занята, Марлин спросил:

– Ма, нальешь мастерy Чар-лизу свежего чайку?

– Налью, – кивнула она. – Но не из этого, в этом – сны. – И указала на котелок.

При ее словах из котелка повеяло ароматом – это ветер залетел в комнату следом за нами через открытую дверь, – и я понял: она заваривает чай.

– А в снах что? – полюбопытствовал я. Не может же гость не поддержать тему, затронутую хозяйкой.

– Вся правда, которой недостает в мире, – отвечала она.

А затем она всецело сосредоточилась на гостеприимстве – законы которого соблюдаются на краю ирландского болота не менее ревностно, чем в парижских салонах. Она расстелила скатерть, достала чашки и тарелки, которые, судя по их виду, выставлялись на стол только по особым случаям, и заварила свежего чая. Если бы я выпил того, другого чая, что с вероятностью настаивался в котелке весь день, если бы я провел в хижине несколько недель – вот так, на краю болота, наблюдая, как с наступлением сумерек от земли поднимается туман, и слушая крики кроншнепа, – как знать, не научился бы я видеть все то, что видел Марлин, не перенял бы отчасти древнее знание его матери; еще несколько дней – и так бы оно и вышло. На словах объяснить трудно – я и про себя-то разобраться не могу; я знал болото и примерно представлял себе, как далеко оно простирается, – иначе говоря, я верил картам; но Марлин с матерью верили иначе и владели иным знанием, а их география так близко подступала к моей, что я частенько опасался: их мир того гляди плавно переместится сюда, а мой заскользит прочь и пропадет из виду так же легко, как туман и прозрачный воздух меняются местами; а если это случится, я знал, что тогда прости-прощай надежда на спасение души! А если тогда я и не знал этого доподлинно, то уже начинал подозревать; а узнал чуть позже в тот самый день: Марлин чистосердечно рассказал мне, с какой землей связаны его упования.

Я пил чай, а хозяйка следила за мною из темного угла комнаты, вне круга света от свечей, которые она выставила на стол ради меня. Думается мне, она пророчествовала, но вслух не сказала ничего.

А вот если бы она тогда заговорила, а я записал бы ее слова, то, вероятно, сумел бы рассказать вам о своей жизни больше, нежели изложено в этой повести. А была бы история той же самой? Не уверен. Но может статься, как и в воспоминаниях моих, в ней были бы и пробелы, и накал яростных страстей, насыщенные событиями часы и бессобытийные годы – словно яркие бабочки, мелькающие в пустоте воздушных пределов. Что до правды, заключенной в сути и смысле всех наших поступков, прозреваю ли я ее яснее, оглядываясь назад, нежели миссис Марлин, глядя вперед? Не знаю, но в яростном взгляде ее было столько страсти, сколько я нынче уж нигде и не вижу; и я готов поверить, что она и впрямь прозревала правду.

Сумрак все сгущался, разгоняли его только свечи, и меня постепенно одолевала новая тревога, вытесняя страхи, казавшиеся частью этого дома; я тревожился, что опоздаю к засидке, где мне предстоит ждать гусей, и что гуси, чего доброго, прилетят раньше меня. Но хотя в комнате стемнело, снаружи света было достаточно, пусть небо и погасло; в изгородях звенел щебет мелких птах. И тут я вдруг испугался, что гуси вообще не прилетят. При этой мысли я повернулся к странной женщине, которая, по-видимому, знала еще больше Марлина, притом что он столько всего знал о болоте и о повадках всех обитателей вереска, и спросил ее, в самом ли деле нынче ночью прилетят гуси.

– Прилетят, куда ж денутся, – подтвердила она.

А мне так хотелось убедиться в этом наверняка, что я спросил ее, откуда она знает. А она ни с того ни с сего так и вскинулась.

– Я разве не видела северный ветер? – промолвила она. – Да-да, лицом к лицу. А он своих секретов от меня не скрывает. Он, который сейчас шепчется с дымом в моей трубе, час назад громко звал гусей. Прилетят они, куда денутся!

И Марлин молча кивнул.

– Да, такова воля северного ветра, – добавила она.

А я принялся расспрашивать ее, как бы мне добыть гуся, но она ничего больше мне не сказала, кроме как:

– Секреты северного ветра не для этого, равно как и думы, которые думают холмы.

И я понял, что пытаюсь воззвать к ее мудрости ради сущего пустяка, и надел сухие чулки, и переобулся, и прихватил крупнокалиберную дробь, и отправился в путь вместе с Марлином.

Идти нам было недалеко: мимо хижины Марлинов по болоту протекала речушка, ее ровные берега заросли тростником, травой и мхами, а дальше начинался вереск; сюда-то и опускались гуси подкормиться корешками одного болотного растения семейства лютиковых – Марлин называл его «брискаун». Когда мы дошли до места, я сразу понял по старым приметам, что именно сюда гуси на жировку и слетаются. С подсказки Марлина я выбрал куртину ситника и залег в ней, а он набрал еще ворох и кинул поверх меня, а сам затаился в зарослях по соседству. До самой гробовой доски не забуду я этого вечера: отчасти потому, что над болотом гасли сумерки и медленно сгущалась недвижная ночь со всеми своими голосами, а отчасти из-за всего того, что нарассказал мне Марлин: он все говорил и говорил, пока не пришел тот час, когда, как ему казалось, должны были появиться гуси, и мы притихли и стали ждать, а на небе зажглись первые звезды. Поведать ли мне о том, что я услышал от Марлина, или о том, что я видел своими глазами, когда западное небо засияло слоями золота и багрянца и померкло, и все болото укрыла тьма, и зашептались и запели блуждающие крылья? Наверное, я перескажу все то, что узнал от Марлина; ведь я-то видел красоту только одного вечера, освятившую мох и вереск; но душа Марлина вбирала в себя один вечер за другим вместе со всеми вечерними чарами, сияющими в этих темных водах, мерцающими на нехоженом мхе и вереске, до тех пор, пока всё, чего только было в этих землях странного и прекрасного (в том числе и такая малая частица, как нынешний один-единственный вечер), не вошло в его плоть и кровь.

Хрипло каркнул болотный коростель – раз сто, не меньше; над головой проносились мелкие певчие птахи на пути к гнездам; пролетели грачи; последний раз просвистели крылья, и воцарилась мертвая тишина. Нарушил ее Марлин.

– Гусям еще рано, – сказал он.

Я видел, как ему хочется со мной поговорить; и я завел с ним речь о болоте. Я ведь понимал: все, что ему дорого, – здесь, на этом торфянике, болото ему дом родной, и патриотизм его ограничен пределами болота. А еще мне не терпелось узнать больше об этой загадочной земле, над которой уже навис краешек ночи.

– А блуждающие огни тут водятся? – спросил я.

– А как же, – кивнул он.

– А что они такое? – спросил я.

– Фонарики такие. Про Джека-фонаря слыхал? – отвечал он.

– Что за фонарики? – спросил я.

И, похоже, чем-то его расстроил. Марлин надолго замолчал.

– Да они такие ж люди, как я, помоги им Господь! – наконец выговорил он.

– Такие же люди, как ты? – удивился я.

– Точно так, души людские, – подтвердил он.

– Какие такие души? – не отступался я.

– Прóклятые души, – прошептал он.

– Ох, Марлин, – воскликнул я. – Ты разве проклят?

– Голову-то пригните, а то гуси того гляди прилетят, – напомнил Марлин. – Я проклят, это так.

– Но почему? – воскликнул я, не обратив внимания на совет пригнуться так, чтобы гуси меня не заметили.

– Я согрешил, – признался Марлин.

– Но ты же можешь исповедаться, – настаивал я.

– Это особо тяжкий грех, – пояснил он.

А это значит (поясняю для тех, кто не принадлежит к истинной Церкви), он совершил что-то такое, чего не в силах отпустить приходской священник.

– Ты можешь обратиться к епископу, – сказал я.

– Да что епископ, мне надобно напрямую в Рим обращаться, – ответил он, – а как я туда попаду?

– Что ж ты натворил-то? – спросил я.

– Да замечтался я однажды о болоте, – признался он, – и все гадал про себя, куда ж оно тянется, и все смотрел, как играет на заводях солнце далеко вдали, расплескивая серебро и золото, и, побей меня Бог, на что я мог рассчитывать, при моем-то воспитании? – словом, прости меня Господь, но мысли мои обратились к Тир-нан-Огу[7].

– Тир-нан-Ог! – воскликнул я. Ведь это место, если такое место и впрямь существует, или фантазия, его создавшая, и все, кто там живет, если там и впрямь кто-то живет, и даже песни о нем – все это самое что ни на есть отъявленное язычество. – А ты разве не можешь его позабыть?

– Позабыть Тир-нан-Ог? – воскликнул Марлин. – Позабыть Тир-нан-Ог, скажете тоже! Тир-нан-Ог, и тамошних юношей, чьи руки и ноги озарены неярким золотым светом, и молодых девушек с сияющими лицами, и яблоневые ветки, одетые молодым цветом! – все, что молодо, ликует в утренних лучах, а утро длится вечно над землей вечной молодости. Позабыть Тир-нан-Ог! Даже ангелы в Небесах и то не в силах позабыть его, равно как и святые угодники. Я их однажды во сне видел – мне, верно, этот сон был послан как предостережение, да только слишком поздно! Я видел во сне ангелов, все они разговаривали между собою – их там было не сосчитать, больше, чем уток на воде! – целые сонмы ангелов смотрели на север, и юг, и восток, а к западу все, как один, оборотились спиной или хотя бы головы отворачивали. А я им молился – так я молился в последний раз, но ангелы, верно, прочли у меня в лице, что я посмотрел в сторону Тир-нан-Ога, ведь они отвергли мою молитву, и я понял, что погубил свою душу.

– Но, Марлин, как ты можешь это знать? – спросил я.

– Я им молился, – ответил он, – а они продолжали себе беседовать как ни в чем не бывало.

Это видение так ужаснуло меня своей безысходностью, что я на какое-то время лишился дара речи. Было в голосе Марлина и в лице его что-то такое, что убедило меня: на самом-то деле это особый духовный опыт, который людям порою случается пережить.

Наконец я, запинаясь, пробормотал:

– Но ты ж ничего дурного не сделал!

– Я предпочел Тир-нан-Ог Раю, помоги мне Господь, – промолвил Марлин.

В сгущающихся сумерках я посмотрел ему в глаза – и понял, что все именно так, как он говорит. Удел его – эта земля, самая что ни на есть языческая, и не иначе. Марлин ни на секунду не сомневался в том, что погубил свою душу, и я попытался, все так же неуклюже, высмотреть какое-нибудь уязвимое место в его несокрушимой убежденности.

– Но ведь если болотные огни рыщут здесь, на болоте, при чем тут Тир-нан-Ог?

– Так они ж прилетают из-за моря, от Тир-нан-Ога, на крыльях западного ветра, и возвращаются с болота обратно в Тир-нан-Ог еще до того, как пропоет петух, а в Рай даже не заглядывают, – объяснил Марлин.

– А я б молился, пока не позабуду Тир-нан-Ог, – предложил я.

– Тсс, – оборвал меня он.

Ибо в воздухе послышалась негромкая нота: звук то нарастал, то затихал и снова набирал силу. Это летели утки. Я снова зарылся поглубже в ситник, ведь как знать, скоро ли следом за утками явятся поднебесные странники, которых я так нетерпеливо высматриваю! Я замер неподвижно, размышляя о злополучной душе Марлина. Да существует ли оно вообще, такое место, как Тир-нан-Ог? А если нет, то, может статься, Небеса просто ревнивы? Если Тир-нан-Ог существует, логика подсказывала, что Марлин свой выбор сделал, так пусть им и довольствуется. Но что нам толку в логике? Есть много всего такого, что люди сознательно выбирают вместо Рая и, однако ж, остаются недовольны. А пока я рассуждал про себя обо всем об этом – так разумно и ясно, как никогда впоследствии, я услышал далекий голос, выкликающий два слога.

В наступившей тишине я, конечно же, не забыл про душу Марлина только потому, что думал о гусях. Ну да какой смысл писать мемуары, если я отвлекусь от них и стану доверять бумаге сущую неправду, пусть и заслуживающую одобрения и похвал! Я напрочь позабыл про Марлина и все его горести. Я ни о чем больше не думал, кроме как об этих двух нотах, гадая, а в самом ли деле это гуси; гадая, а услышу ли я их снова. И да, они донеслись снова – внезапно раздался гомон бессчетных голосов. Ликующий шум и гам: не то заливистый лай гончих, не то далекий приветственный гул над толпой. Вот они, серые гуси!