Гонсальво с Гульваресом заглянули спозаранку в спальню герцога, дабы убедиться, что надежды прошлого вечера оправдались и герцог выживет. Больной был все еще слаб и не вставал с постели, но при виде вошедших гнев его вспыхнул с новой силой и разгорелся до бешеной ярости, с которой эти двое уже познакомились за последние два дня. Пред этой яростью они попятились к двери и чуть замешкались, так что новые ее волны захлестнули их и словно бы отшвырнули еще дальше. Пока один, задержавшись, начинал бормотать вежливые извинения, второй отступал быстрее; и тут неодолимый напор герцогского гнева обрушивался на того, что ближе, и оттеснял к выходу, сколько бы тот ни захлебывался словами; а следующий вихревой поток вскоре настигал и второго. Так обоих, невзирая на все их бессвязные заверения, вынесло за порог, и за закрытой дверью гнев герцога утих до невнятного бормотания – так мурлычет прибой на пустынном берегу.

Гонсальво с Гульваресом сошли вниз и присоединились к сеньоре Башни и к отцу Хосе в комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов. Отвечая на тревожный вопрос в глазах супруги, Гонсальво проговорил:

– Он поспал и за ночь слабее не стал. Но болезненные фантазии покамест не вовсе его оставили.

Тогда сеньора обернулась к Гульваресу, по-видимому надеясь узнать больше подробностей от гостя.

– Он еще не вполне способен отдать должное вашему гостеприимству, – объяснил Гульварес. – Он понимает, где находится, но лихорадочный жар сбивает его с толку. Пока что он не узнаёт своих друзей или, скорее, видит их в ложном свете – такова игра больного воображения.

В этот самый миг в коридоре показалась Мирандола, неся два блюда – одно с мясом, другое с фруктами. Сеньора Башни уже собиралась ее окликнуть, ибо не знала, что и думать о слабости герцога и о силе его лихорадочного недуга, но отец Хосе тронул ее за плечо, и Мирандола прошла мимо. А отец Хосе встал в дверях и благословил блюда в руках девушки.

Мирандола просидела у изголовья больного почти все утро; герцог то и дело заговаривал с ней и иногда съедал понемногу то с одного блюда, то с другого; и, пока девушка была с ним, его неуемный гнев успокоился, но он по-прежнему отказывался принимать еду и питье из чьих бы то ни было рук, кроме одной только Мирандолы, и никого больше к себе не пускал. И распространился по дому слух, что герцог выживет, но слух этот прокладывал себе путь сквозь сонмы сомнений и страхов, что наводнили дом с тех пор, как герцог занедужил, и многие страхи все еще цеплялись за обнадеживающую весть. Но отец Хосе, неплохо знакомый с законами жизни и смерти, видел, как обстоит дело, и, полагая, что больше никаких увеселений в Башне не предвидится, равно как и судьбоносных событий, и надобности в его присутствии более нет, обратился мыслями к своему домику и к своим смиренным прихожанам, что заглядывают туда ради многих будничных нужд и дабы снять с себя бремя разнообразных грехов. Посему священник попрощался с хозяином.

– Как? – удивился сеньор Башни. – Ты нас уже покидаешь?

– Мне пора, – сказал отец Хосе.

– Разве ты не поможешь нам развлекать герцога?

– Он, верно, еще не скоро встанет с постели, – отозвался отец Хосе.

– Но когда герцог поправится, мы зададим пир в честь его исцеления, – промолвил Гонсальво.

Однако отцу Хосе не верилось, что даже по выздоровлении достославного гостя иссякнет его гнев, опаляющий жар которого священнику уже довелось испытать на собственной шкуре.

– Долг призывает меня в деревню, – сказал он.

В комнату незадолго до того вошла Мирандола.

– Но ты непременно возвращайся, чтобы обвенчать Мирандолу с сеньором Гульваресом, – велел сеньор Башни.

Ибо в доме Гонсальво имелась небольшая часовня.

– Преохотно, – заверил отец Хосе.

– Поблагодари отца Хосе, – напомнила сеньора Башни.

– Спасибо, – промолвила Мирандола.

И отец Хосе ушел восвояси, и вскоре с головокружительных высот великих начинаний мысли его снизошли до мелких грешков, коим наверняка предавались жители вверенной ему деревеньки в его отсутствие. По пути священник прикидывал, какие именно грехи совершал каждый из них; порою какая-нибудь девица, натура страстная и непредсказуемая, ненадолго ставила его в тупик, но по большей части он угадывал быстро, и, как раз когда он назвал про себя грех последнего прихожанина, он дошел до двери домика под плотной черной кровлей, который так любил.

Священник повернул ручку и вошел: дверь была не заперта, потому что никто во всей округе не дерзнул бы ограбить жилище отца Хосе; да грех грабежа обыкновенно и не практиковали в тамошних домах: грабили скорее на больших дорогах под открытым небом. Он вошел – и снова оказался среди милых сердцу безделушек, которых не видел целых два дня, и какое-то время любовался ими и скользил взглядом от одной к другой, уютно устроившись в своем любимом кресле. Долго просидел так отец Хосе, упиваясь глубокой домашней тишиной, которую никогда не нарушали события, возмущающие покой мира; никакие блестящие идальго здесь не гостили, да и мимо проезжали нечасто; здесь слышали пение труб или видели торжественное шествие с хоругвями лишь единожды или от силы дважды в поколение. Глаза священника задержались на старой кружке в форме медведя, притулившейся на подставке: порою он наполнял ее добрым элем и так коротал одинокие вечера, когда темнело рано. Теперь, глядя на чашку, вспоминал он эти вечера и пронизывающее их отрадное зарево, когда кто-то боязливо постучал в дверь черного хода – один раз, и другой, и третий, пока не прервал раздумий святого отца. Отец Хосе поднялся впустить гостя, полагая, что стучит несмелая рука какого-нибудь покаянника, который явился сюда избавиться от бремени греха. Но вот отворил он заднюю дверцу, что выходила в лес, и кого же обнаружил на пороге, как не Рамона-Алонсо?

На юноше был добротный старый отцовский плащ: Мирандола выпросила его для брата в тот самый день, когда он ушел из Башни без плаща. Она велела Педро сходить отнести ему плащ, но сеньор Башни не отпустил слугу из дому в преддверии приезда герцога. Когда же пир так внезапно закончился, никто уже про Педро и не вспомнил, кроме Мирандолы, так что он взял плащ и был таков; а Мирандола шепнула ему на прощанье:

– Расскажи брату обо всем, что ты видел.

Педро шел весь остаток дня и всю ночь и нагнал Рамона-Алонсо в чародейской чаще; ведь юноша пробирался в обход Арагоны через поля и дикий вереск под покровом темноты, а при свете дня передвигался опасливо, только в те часы, когда его тень выглядела вполне нормальной по человеческим меркам, и приблизился к дому чародея только на вторую ночь, да так поздно, что решил поспать в лесу до восхода. Там Педро и обнаружил юношу в предрассветных сумерках, и то-то порадовался плащу Рамон-Алонсо! Когда же услышал юноша об ужасном недуге, поразившем герцога, – а Педро рассказал о трагедии в красках, ничего не упуская, – и узнал, что высокий гость всего-то навсего выпил кубок вина, он сразу же понял – ведь на воре шапка горит! – что всему виною любовный эликсир, и предположил, что по какой-то оплошности служанок кубок, предназначенный для Гульвареса, по ошибке поднесли герцогу. И рассердился Рамон-Алонсо на чародея, и преисполнился отвращения ко всем его заклятиям и чарам, и вознамерился осуществить свой план, не откладывая. Но план этот подразумевал владение пером, ведь юноша собирался записать иероглифы заклинания, открывающего ларец с тенями, все три слога по очереди, в обрамлении других письмен, и хитростью заставить чародея прочесть их вслух. Так что Рамон-Алонсо поблагодарил Педро-садовника и распрощался с ним, и, как только слуга скрылся из виду, сам он повернулся спиной к лесному дому и быстро, но опасливо отправился назад, и опять обогнул Арагону по широкой дуге под покровом ночи, и на следующее утро незамеченным подошел к задней двери священнического жилища. И когда отец Хосе распахнул дверь, готовясь отпустить какой-нибудь мелкий грешок, гость приветствовал его словами:

– Прошу тебя, отче, научить меня обращению с пером.

А надо сказать, что в пере как таковом греха нет, хотя оно зачастую становится удобным орудием в пальцах лжецов и едва ли не все в мире мошенничества по сей день совершаются с помощью пера. Какие бы подозрения ни питал отец Хосе касательно занятий Рамона-Алонсо, не мог он просто так взять и отказаться учить правильному обращению с тем, что само по себе безобидно. Священник решил потянуть время.

– Перо… – промолвил он. – Это и в самом деле, вне всякого сомнения, инструмент весьма нужный и полезный, вот только мирянам он ни к чему. Ведь все, что надобно знать, уже написано, а ежели понадобится записать еще что-то, так разве нет на свете монахов? Или ты думаешь, что святейшие отцы церкви, наши духовные наставники, упустили бы какую-то важную истину и не увековечили бы ее для потомков?

– Воистину, я так не думаю, – отозвался Рамон-Алонсо, с подобающим смирением склоняя голову.

– Тогда чего ради желаешь ты сам взяться за перо? – спросил его отец Хосе.

– Хотелось бы мне научиться с ним обращаться, – отозвался Рамон-Алонсо, – но не потому, что собираюсь я писать на пергаменте, ибо не рыцарское это дело.

– Не рыцарское, – подтвердил отец Хосе, – однако уметь обращаться с пером (как умеет твой отец), знать, как вбирает оно в себя чернила, и порою выводить с помощью пера (в чем опять-таки весьма преуспел твой отец) разные закорючки и загогулины на пергаменте – все это добавляет чести рыцарскому дому. Всему этому я тебя обучу. Однако ж знай: все то, что стоило бы записать, уже давным-давно было облечено в подобающие слова, и доверено пергаменту, и препоручено тем, чей долг – беречь и сохранять ученость.

А Рамону-Алонсо только того и надо было. Так что он учтиво поблагодарил отца Хосе, а тот сходил за пером, и очень скоро юноша уже вовсю обучался обращению с таковым, постигая, как ставятся пальцы, и куда упирается большой палец, и как двигается вся кисть, и каким манером обмакивать перо в чернила, и через какие промежутки времени.

– Ступай-ка сюда, к окну, тут света больше, – посоветовал отец Хосе. Ибо Рамон-Алонсо устроился в уголке и перетащил столик в самую темную часть комнаты.

Но по мере того, как дело близилось к полудню, Рамон-Алонсо старался вообще не выходить на солнце и держался подальше от того места, куда падают тени. Неизвестно, заметил отец Хосе эту непонятную нелюбовь к освещенному пространству или нет, но цепкий ум священника тотчас же ухватился за нелепое оправдание, к которому прибег ученик, объясняя, почему забился в сумеречный угол, и с этого самого момента былые подозрения отца Хосе устремились по верному пути и с него уже не сворачивали до тех самых пор, пока не проследили странный секрет юноши до самого логова зла.

Но вот Рамон-Алонсо мало-мальски наловчился управляться с пером и принялся выводить на пергаменте три иероглифа, которые намертво отпечатались в его памяти, – заветный ключ к ларцу с тенями. И радовался про себя юноша, думая, что раз уж он не попросил у отца Хосе обучить его хотя бы одной букве христианского алфавита, так священник наверняка ни на минуту не усомнился в том, что ученик его и в самом деле хочет просто-напросто освоить начатки письма в придачу к прочим рыцарским умениям и ни на что большее не претендует. Однако Рамон-Алонсо глубоко ошибался: ведь когда отец Хосе рассматривал эти зловещие письмена на ненашенском языке, он прозревал юный ум, всецело предавшийся магии, и по мере того, как на пергаменте появлялся очередной иероглиф, священник бормотал себе под нос:

– Черная Магия. Точно она. Она как есть.

Благодаря упорным упражнениям Рамон-Алонсо выводил свои иероглифы все четче и четче, пока не научился воспроизводить их на пергаменте в точности такими же, как в громадной книге чародея, что лежала на пюпитре в кабинете, посвященном магии. А отец Хосе наблюдал за трудами ученика, направляя его перо, и видел, как знаки становятся явственней, и наконец, хотя священник ведать не ведал, что это за письмена и какой это язык, распознал он в них очевидную угрозу и знаменья – магические, зловещие и недобрые. Рамон-Алонсо преловко отговорился, уверяя, что всего лишь праздно водит пером туда и сюда, и думал, что обманул отца Хосе. И вот настал и минул тот милый его сердцу час, когда тени других людей таковы же, как его собственная, а юноша все еще трудился, осваивая науку письма. Забившись в свой уголок, он видел, как в окно льются алые закатные лучи и одевают пышным блеском безделушки отца Хосе. Он видел, как настал вечер и как крупные Поднебесно-имперские иероглифы, выходящие из-под его пера, густо чернеют в смутных сумерках. Тогда отец Хосе поднялся зажечь свечи, но Рамон-Алонсо, опережая его намерение, поблагодарил священника, и скорее с ним распрощался, и вскоре уже поспешал в темноте кружным путем, далеко огибая Арагону.

До лесной обители юноша дошел только назавтра к вечеру. А вот отец Хосе поутру заседлал мула и с первым светом выехал в путь, прихватив с собою тот пергамент, на котором Рамон-Алонсо весь день вычерчивал причудливые знаки. Ближе к полудню отец Хосе добрался до домика на холме, где жил один знакомый ему священник, хорошо разбиравшийся в магии. Этот священник иногда наведывался в Арагону, в тамошнюю церковь, но все остальное время в одиночестве трудился над прожектом по искоренению греха или читал книги, разоблачающие магию. К этому-то домику вверх по каменистой тропке и подъехал отец Хосе на упирающемся муле; когда же первые восторги встречи улеглись, гость показал другу знаки, начертанные на пергаменте.

– Боюсь, Алоизий, знаки эти не к добру, – промолвил он.

Брат Алоизий взял в руки пергамент.

– Не к добру, – подтвердил он. – Ой не к добру!

Хозяин отложил пергамент, надел громадные очки, снова вгляделся в письмена и принялся листать некую книгу, снова и снова повторяя:

– Ой недобрые это знаки, – и то и дело качая головой.

И, убедившись доподлинно, он со всей определенностью объявил:

– Воистину, это самое что ни на есть языческое заклинание.