Над землей засиял ясный, безоблачный день; поля и воздух заискрились утренним светом, что разливался над миром до самого леса, этой непреодолимой преграды. Мать призвала Мирандолу в комнату, где сквозняки вели многовековую войну с гобеленами, и заговорила с нею о Гульваресе. Она долго распространялась о его достоинствах, время от времени умолкая, ибо она задалась целью отмести все возражения дочери, да только Мирандола не возражала ей ни словом. А сеньора Башни готовилась скорее опровергать дочерние возражения, нежели восхвалять предполагаемые достоинства Гульвареса; когда же возражений не последовало, паузы делались все длиннее и длиннее, и вскоре почтенная матрона умолкла – она просто сидела и смотрела на дочь. Надо сказать, что ради такого зрелища многие охотно приехали бы из далекого далека; но сеньора Башни была озадачена – в лице дочери она не читала ни сомнения, ни колебаний, только кроткую уступчивость, а за ней – тень улыбки, постичь которую она не могла.

А потом Мирандола отправилась из комнаты матери к себе, по пути скользнув взглядом по каждому из окон, выходящих на дорогу. Она достала склянку, полученную от брата, из тайника, куда убрала ее на ночь, снова спрятала ее в складках платья – и поспешила прочь. Проходя по коридору, девушка увидела в освещенном солнцем окне, как всадник, которого все так ждали, во весь опор мчится к дому.

В Башне тут же поднялась суматоха: все засуетились и забегали. Четверо слуг с рогатинами кинулись к воротам; вышел отец Хосе, и благословил новоиспеченных «стражников», и показал им, где встать и как держать оружие, – а между тем глаза его опасно поблескивали, наводя на мысль о том, что умеет он не только благословлять. А три служанки побежали к корзинам, полным полевых цветов, собранных росным утром; была с ними и Мирандола с корзинкой розовых лепестков. Девушки вышли за ворота, и отец Хосе благословил их корзины. И все четверо неспешно зашагали навстречу гостям, усыпая дорогу цветами.

И снова отец Хосе увидел в лице Мирандолы благоговейное изумление и радость, словно пришло к ней что-то новое и незнакомое. Что же это еще, как не любовь? И однако ж мнилось священнику, будто это что-то другое, но что, он не знал. А это у нее в склянке, подаренной братом, плескалась магия – девушке впервые в жизни досталась волшебная вещь.

А пока отец Хосе размышлял про себя и не находил ответа, через поля начал подтягиваться народ из окрестных хижин; селяне столпились чуть поодаль от ворот и принялись толковать о Гульваресе. Это были люди как люди, такие же, как везде, и однако ж их словно бы обделили половиной причитающихся им соседей, ведь в лесу никто не жил. Может быть, из-за этого они с удвоенным жаром сплетничали о наличествующих соседях; ведь количество сплетен везде и всегда – величина постоянная, их столько, сколько есть, и не больше и не меньше. Так вот, судачили они о Гульваресе, которому оказана столь неожиданная честь; и одни уверяли, что герцог почтил Гульвареса визитом только потому, что его замок случайно оказался по дороге, а другие говорили – нет, и уверяли, что Гульварес, верно, в молодости обладал каким-то выдающимся талантом, каким-то особым духовным или телесным совершенством, почему герцог и вспомнил о нем теперь. А иначе как же этот изысканный идальго, зерцало рыцарства и образец для всех тех, кто когда-либо травил зверя, будь то волка, оленя или кабана; тот, кто знал на память самые задорные песни самого счастливого века в истории Испании; тот, кто верхом на одном из своих несравненных скакунов походил на юного кентавра, – как еще мог он терпеть неотесанного, мужиковатого Гульвареса? Вот так передавались развеселые сплетни из уст в уста, не зная удержу.

И внезапно там, где дорога, спускаясь с пригорка, белела на фоне синего неба, показались двое всадников. Отец Хосе тут же строго прикрикнул на доморощенных стражников – голосом, совсем не похожим на тот, каким священник обычно благословлял свою паству. От этого окрика они застыли как вкопанные – и сделались куда больше похожи на часовых, которых, собственно, и изображали. Сеньор и сеньора вышли и встали у ворот. Девушки неутомимо разбрасывали цветы. И вот уже все разглядели бархатный плащ и шляпу герцога, его роскошное перо, его ясное, худое лицо; его бесподобного гнедого, что блестел и сиял в лучах солнца; и тучную фигуру и щетинистые усы Гульвареса. Этих двоих увидели и узнали еще до того, как заметили хотя бы одного из старших лучников. Но двое из них были куда ближе к Башне, нежели догадывались люди; они потихоньку крались от куста к кусту, опасливо преодолевая горизонты; двое далеко обогнали герцога, а двое следовали за ним по пятам; таков уж обычай лучников. Позади всадников, чуть поотстав, вышагивали двое оруженосцев Гульвареса. Поначалу они маршировали впереди, но кони герцога и Гульвареса шли скорее легкой иноходью, нежели шагом, и двое оруженосцев в зеленых плисовых куртках, кирасах и железных шлемах, изнывающие под палящим солнцем, вскоре оказались в хвосте. И тут, словно из ниоткуда, появился первый из лучников и поприветствовал толпу зевак у ворот Башни; глядь, а их уже и двое – одетых в зеленое лучников, которых нечасто увидишь вживую и которые так прославлены в преданиях и сплетнях; у людей прямо дух захватило от изумления. И вот эти двое встали по обе стороны дороги, и герцог с Гульваресом проехали между ними туда, где девушки рассыпали цветы. Едва завидев Мирандолу, Гульварес обнажил голову и расплылся в широкой, словно гримаса, улыбке. Мирандола присела перед ним в реверансе; может статься, улыбнулась и она, но распознать выражение ее изменчивого лица не всегда было просто, о нет, не всегда. А затем девушка вновь принялась церемонно разбрасывать лепестки роз. Тогда герцог снял перед нею шляпу темно-синего бархата, и пышное голубое перо описало широкий полукруг в летнем воздухе; и, поймав быстрый взгляд синих глаз герцога, вспыхнули темные глаза Мирандолы.

Вот так проехали мимо Мирандолы герцог с Гульваресом – проехали по дороге, усыпанной полевыми цветами и лепестками роз, – и ни слова не было произнесено промеж них. Но девушка уже увидела глаза герцога и зубы Гульвареса, а оба всадника увидели ее красоту; и миг этот настал и минул. Окрестные жители разразились нестройными приветственными криками; отец Хосе сердито отчитал доморощенных стражников за их неуклюжесть; герцог, спешившись, ступил на ковер из цветов, и сеньор Башни с супругой поприветствовали высокого гостя. Поселяне, скучившись потеснее, вслух восхищались широким синим плащом герцога; драгоценными каменьями в рукояти его шпаги; его уверенной посадкой на великолепном жеребце; его праздной беспечностью вкупе с изяществом; его твердой, мужественной поступью; его лицом; его юностью. Да-да, они восхваляли его юность, как будто кто-то вправе поставить таковую себе в заслугу; но герцог так к себе располагал и держался с такой непринужденной грацией, что недалекие поселяне чистосердечно превозносили все его качества до единого. Но вот люди Гульвареса увели коней, а хозяин с хозяйкой, гости и Мирандола – все проследовали в Башню.

Сеньор Башни шел с герцогом, обмениваясь с ним любезностями; следом шла супруга хозяина вместе с Гульваресом, а за ними – Мирандола. Так прошествовали они через прихожую и к пиршественной зале; и хозяин всю дорогу выжидал удобного случая; и вошли они в залу, где уже был накрыт праздничный стол, и служанки, что еще недавно рассыпáли полевые цветы, внесли серебряный таз, дабы герцог омыл руки в ароматной воде, – вот тогда-то сеньор Башни улучил момент и воспользовался представившейся возможностью. Он направился к Гульваресу и, проходя мимо Мирандолы, вполголоса пообещал ей:

– Скоро ты с ним познакомишься.

– О да, совсем скоро, – подтвердила сеньора Башни, услышав или, может, просто догадавшись, что такого сказал ее супруг дочери.

Обоим родителям померещилось, будто она покорно улыбнулась. А Гульваресу хозяин дома похвастался:

– Есть у меня славный кабаний бивень: не хотите ли на него взглянуть, прежде чем мы сядем за стол? Прошлой зимой затравили мы матерого секача.

Гульварес отлично понял намек: они ведь договорились с сеньором Башни, – нет, не на словах и безо всяких печатей и пергаментов! – просто эти двое негласно поняли друг друга так, что если Гульварес привезет герцога в гости к сеньору Башни, то Гульваресу достанется рука Мирандолы. Настало время скрепить сделку. И Гульварес преохотно проследовал за хозяином.

Но не Гонсальво ставил условием приезд герцога; сеньор Башни дожил до той поры в жизни, когда события и обстоятельства лишь тревожат безмятежность преклонных лет; это условие навязала ему прихоть Мирандолы. И вот хозяин и гость вошли в комнату, которой Гонсальво пользовался наиболее часто: в ней и в самом деле хранилась целая коллекция кабаньих клыков, да только про них никто и не вспомнил.

– Я тут задумался о будущем моей дочери, – проговорил сеньор Башни.

– Вот как? – отозвался Гульварес.

– Не без того, – отвечал хозяин.

Прошло несколько минут – ровно столько, сколько требуется, чтобы неповоротливый ум пришел в движение, – и наконец Гульварес изрек:

– Тогда я воспользуюсь случаем, чтобы заявить о своей готовности жениться на вашей дочери, ежели будет на то ваше одобрение. Полагаю, замок мой окажется жилищем не вовсе недостойным девушки из вашего почтенного дома.

С превеликой радостью сеньор Башни выразил свое одобрение в выражениях, подобающих случаю; много таких фраз произнес он, цветистых, учтивых и витиеватых, и продолжал придумывать все новые, хотя об искусстве красноречия он уже много лет как не вспоминал; он страшился следующих слов Гульвареса и словно бы пытался отдалить их; возможно, он слепо надеялся сделать так, чтобы они вообще не прозвучали.

– Вы, конечно же, дадите за ней приданое, достойное вашего достославного имени, – предположил Гульварес.

– Я всенепременно дам за нею приданое, – подтвердил Гонсальво. – Воистину, сундучок, что приготовил я для этой самой цели, здесь, при мне. – И он положил руку на дубовый сундучок, окованный серебром.

Гульварес приподнял сундучок на несколько дюймов над столом одной широкой ручищей, которой мог обхватить его целиком и удержать на весу, и снова поставил его на место. Сеньор Башни ждал, пока гость заговорит, но Гульварес не произнес ни слова. Гонсальво казалось, что лучше бы Гульварес отозвался о сундучке с пренебрежением, нежели вот так, молча, взвесил его на руке. И, поскольку Гульварес так ничего и не сказал, хозяин дома продолжил.

– Не то чтобы сундучка вовсе не было, – объяснил он. – Вот он, сундук. Я его загодя приготовил. Но в последнее время обстоятельства складывались так, что наполнить его не вышло, – по правде говоря, я пока что вообще ничего в него не положил.

Гульварес по-прежнему молчал.

– Сундук-то вот он, – повторил Гонсальво.

Гульварес кивнул.

– Я рассчитывал наполнить его попозже, – продолжал Гонсальво, – если ко дню свадьбы не успею, и в один прекрасный день отослать его следом за Мирандолой.

Гульварес медленно и серьезно покачал головой. Сеньору Башни казалось, что рыжие щетинистые усы Гульвареса прямо-таки сияют золотом, точно шкура холеного скакуна.

– Это ведь поздновато будет? – уточнил Гонсальво.

– Не без того, – подтвердил Гульварес.

Гонсальво вздохнул. Значит, придется расстаться с тремя славными лужками – с пастбищами, которые ввечеру накрывала тень леса. Может, только с двумя; но нет, Гульварес потребует все три; а где ж теперь искать мужа для Мирандолы, если он не выполнит требований Гульвареса? Было время, когда сеньор Башни мог себе позволить отмахнуться от чужих требований, – тогда он кое-что знал о мире. Но с тех пор мир изменился.

– Мой сын, Рамон-Алонсо, учится зарабатывать на жизнь: мы возлагаем на мальчика большие надежды, – промолвил сеньор Башни.

Гульварес не помог ему ни единым словом, но лишь заинтересованно сощурился, и хозяин вынужденно продолжил:

– А если сын мой не успеет подсобить мне собрать приданое, которое я надеялся вам предложить, тогда мои лужки – два моих славных лужка – отойдут вам до тех пор, пока не будут высланы деньги.

– Два лужка? – уточнил Гульварес.

– Нет-нет, – поправился хозяин дома. – Все три.

– А, – откликнулся Гульварес.

– Стало быть, так и договоримся, – промолвил Гонсальво.

– А сколько денег, сеньор, вы готовы дать в тот день, когда обстоятельства сложатся благоприятным образом?

– Три сотни эскудо Золотого века, – отозвался сеньор Башни.

Гульварес улыбнулся и задумчиво покачал головой.

– Пять сотен, – поправился сеньор Башни.

– Уважение к вашему блистательному дому, – промолвил Гульварес, – и мои дружеские чувства к вам, сеньор, – ибо я почитаю за честь быть вашим другом! – лишили меня дара речи.

– Так пять сотен? – благоговейно повторил хозяин дома, ибо это была огромная сумма.

Гульварес взмахнул рукой, словно отгоняя невидимую муху.

– Ни слова более, сеньор, – промолвил он. – Наши сердца пришли к согласию. От столь великой чести у меня язык отнялся.

Сеньор Башни вздохнул. Он загодя знал – всякий раз, когда задумывался, – что этим дело и кончится; и однако ж задумывался он редко, а все больше надеялся. Но вот и все: трех лужков он лишился. Никогда лужки эти не были ему так милы, как сейчас.

– Пойдемте, – вздохнул он, – надо вернуться к Мирандоле.

И они пошли назад. По пути Гульварес только что не приплясывал, хотя при его-то комплекции не был для плясок ни предназначен, ни пригоден, но сейчас взыграл в нем дух жадности, или, может статься, любви, или торжества, и придавал легкости его ногам. Когда же вернулись они в пиршественную залу, его усы снова словно бы заблистали золотом.

«Увы, – думал про себя сеньор Башни, – увы трем моим распрекрасным лужкам!»

Мирандола держалась рядом с матерью, пряча левую руку в складках платья где-то у пояса, – словно вооружившись на бой. Отец Хосе тоже был в зале и зорко наблюдал за нею – выражение ее лица немало озадачивало священника. Девушка словно бы готовилась вступить в поединок и гордо стояла перед могучим всеоружным противником.

Ее мать и герцог уже расположились за столом, служанки разливали вино по кубкам из кувшина на маленьком столике поодаль. Сеньор Башни и Гульварес тоже сели, сел и отец Хосе. Вошли четверо старших лучников и заняли места ближе к концу стола. Отец Хосе прочел молитву. В глазах Мирандолы читалось все то же странное выражение.

Она подошла к служанкам, что ждали у соседнего столика, взяла у них один из кубков и отнесла его Гульваресу. Отец с матерью поулыбались ее оплошности, ведь девушке следовало сперва подать кубок герцогу; но вот сеньор и сеньора Башни понимающе переглянулись, весело перемигнулись и просияли. Гульварес, кабы стоял на ногах, прошелся бы гоголем; будь он павлином, он бы распустил хвост и шумно встряхнул перьями. Ну да самодовольные усмешки и ухмылки выразили все то же самое и даже больше. Он уже хотел было что-то сказать, но тут Мирандола отошла от него за новым кубком. Что касается отца Хосе, так Гульваресу ничего говорить и не требовалось, ибо священник и без того читал его мысли как открытую книгу, а вот что на уме у Мирандолы – не понимал.

Вернувшись, она подала кубок герцогу и снова отошла и встала рядом с матерью.

– Ступай сядь рядом с сеньором Гульваресом, дитя, – велела мать.

Но Мирандола не стронулась с места.

Опьяненный гордостью Гульварес – ведь ему первому Мирандола поднесла вина! – тем не менее не посмел сделать глоток, пока не пригубит его благородный друг. Теперь же они осушили кубки одновременно. Мирандола по-прежнему стояла рядом с матерью, между нею и герцогом. Мгновение она всматривалась в его лицо – а зоркости ей было не занимать; но вот, поймав быстрый взгляд синих глаз гостя, отвернулась и с запозданием ответила матери, словно только очнувшись от грез:

– Да, матушка.

И отошла к стулу рядом с сеньором Гульваресом.

Между тем служанки подали вина отцу Хосе и четырем старшим лучникам и наконец поставили кубок перед своим господином. Внесли блюда с разнообразными яствами, завязалась беседа, потеплело у мужей на сердце, и заговорили они об охоте, вспоминая, как травили зверя в былые дни и каких матерых кабанов добывали. Но герцог Тенистой Долины сидел молча, со странным выражением на лице.