Когда Рамон-Алонсо вышел из лесу, он заметил, что тени уже укоротились. И понял он, что слишком заболтался со служанкой: следовало отправиться в путь, пока тени были еще длинны, и пройти через темный лес, пока его собственная тень выглядит неправильно, и выйти к людским угодьям, когда она станет такой же, как у всех прочих. И устыдился он этой своей проволочки – вольно ж ему было даром время терять! Ибо если бы он задержался, любезничая с прелестною девой, то в ослеплении ее красотой юноша, верно, и не осознал бы всей глубины собственного безрассудства; но увлечься старухой-служанкой – это же недостойно благородного рыцаря! При этой мысли Рамон-Алонсо повесил голову, но, однако ж, не отступился от своего великодушного намерения вызволить из кабалы злополучную старую тень поломойки.

Рамон-Алонсо прошел чуть дальше, но вскоре, завидев людей далеко в полях, он решил, что не стоит выходить из-за прикрытия последнего из дубов, росших неподалеку от лесной опушки, пока человеческие тени не удлинятся немного, – дабы невежественные глупцы не подняли шум, как это у простецов, по-видимому, водится, если вдруг тень оказывается не того размера. Он уже преисполнился безмерного презрения к этой вздорной одержимости тенями: ну чего в них такого важного-то, если задуматься? Ибо юность горяча и скоропалительна в своих выводах, на чем бы уж они ни основывались, и считает, что все и так ясно как белый день, и нечасто задается вопросом, а не стоило бы попробовать посмотреть на дело с какой-нибудь другой позиции. И вот на какой позиции стоял Рамон-Алонсо: тень не имеет ровным счетом никакой ценности ни для кого и ни при каких обстоятельствах, и глупо думать иначе; а будь тень хоть сколько-то ценна, бедную старушку, потерявшую свою тень, следовало бы пожалеть; а у него самого тень вообще-то есть; если же она слишком коротка, так все прочие тени были ничуть не длиннее всего лишь пару часов назад; и те же самые люди, что сочли ее слишком короткой ввечеру, в полдень, несомненно, назвали бы ее чересчур длинной. В жизни рода человеческого слишком много бессмыслицы, которую мы обыкновенно не замечаем, ибо это – часть наших иллюзий; но едва человека начинает что-то раздражать в поведении себе подобных, так, что он вынужден от них отмежеваться и отделиться, он оглянется на то, что они творят, и сразу увидит всевозможные абсурдные нелепости, на которые не обращал внимания прежде. Вот так и Рамон-Алонсо, схоронившись в тени дуба, ждал, пока минет полдень, и все больше презирал мнение мира касательно теней.

Мимо него никто не проходил, а если кто и заметил путника издали, то, конечно же, решил, что тот соблюдает самый почитаемый обычай в Испании, то есть сиесту, – отдыхает, пока не схлынет полдневный зной.

А когда тени снова удлинились, Рамон-Алонсо вышел из-под полога ветвей, где укрывался от палящего солнца и от травли людской, и храбро зашагал по дороге под защитой тени, которая с виду ничем не уступала любой другой. Сам юноша невысоко ставил защиту настолько слабую и вообще не задумывался о том, что за ним по пятам следует такая пустая, ничтожная дребедень; но даже он постепенно начинал понимать, какое значение мир придает пустякам – ведь есть среди них и такие, пренебречь которыми – все равно что совершить святотатство.

Еще не доходя Арагоны, юноша окинул взглядом окрестный пейзаж и убедился: настал час, когда тени становятся длиннее, чем предметы материального мира. Не по каким-то замерам он это понял, но по тем жутковато-нездешним очертаниям, что обретают все вещи, когда тени возвеличились над своими хозяевами, так что земными делами начинают управлять призрачные сущности вместо доброй, старой, надежной материи. Это странное и пугающее время было ему знакомо издавна, Рамон-Алонсо часто ощущал что-то подобное, однако никогда не отдавал себе в том отчета и ничего не подсказывало ему, как сейчас, что это – поворотный момент для всех теней, когда каждая тень статью превосходит своего хозяина; вот так обостряют нашу наблюдательность наши собственные невзгоды! Пойди он дальше, возможно, никто ничего и не заметил бы, но в Рамоне-Алонсо быстро нарастало чувство отверженности, и, сколько бы ни презирал он ту якобы великую значимость, что люди по глупости приписывают теням, он не только остро сознавал свой изъян, но и многократно его преувеличивал, пока не захлестнуло его неодолимое желание затаиться и спрятаться, и понял он, почему всеми покинутые изгои сторонятся всех и каждого. Потому не поспешил он в Арагону, но увидел чуть впереди небольшую азалию; там и устроился он в тени ветвей, которой едва хватало, чтобы скрыть позорный недостаток. Если бы кто-нибудь заметил юношу, он притворился бы, будто присел подкрепиться, хотя взять с собой еды он не догадался. Порою на солнце набегали легкие облачка, но не закрывали его так надолго, чтобы путник успел пройти через Арагону; посему Рамон-Алонсо хоронился под защитой этого неказистого куста, у которого было то, чего не имел он сам, и сокрушался про себя, что вообще связался с магией. Вечер отчего-то никак не заканчивался, и Рамон-Алонсо замерз насквозь: он не знал, что причиной тому – голод.

Наконец солнце опустилось к самому горизонту и все тени вытянулись на глазах – длинные и темные; и Рамон-Алонсо, острее, чем когда-либо, сознавая, как жалок его лоскут серого сумрака, чувствовал себя среди этого буйства теней словно бы в разгар какого-нибудь торжества – как если бы пришел он на пышный церковный праздник и все вокруг, и мужчины, и женщины, щеголяли бы в нарядных шелках, а он ходил бы среди них в самой что ни на есть истрепанной старой дерюге. Но тут солнце село, и юноша воспрял духом: чувствуя, что ни в чем не уступит любому предмету материального мира, он покинул свое непритязательное укрытие и зашагал прямиком к Арагоне.

Но едва добрался он до полей и садов на задворках деревни, как заприметили его праздные зеваки, и разом вскочили, и закричали, предупреждая односельчан, как если бы не бездельничали, но неусыпно несли стражу, каковая ныне блестяще себя оправдала. «Пришлец с нечистой тенью!» – дружно завопили они, и понял Рамон-Алонсо, что о его злополучии уже раструбили по всей округе и прозвище это закрепилось за ним навсегда. Из узких улочек и из маленьких высоких окошек донеслись ответные голоса, и послышался топот бегущих ног. Кто-то кинулся к башне, туда, где с колокольни свисали веревки, – ударить в колокола, в которые звонили обычно, чтобы защититься от магии или грозы; и напевные, переливчатые звуки поплыли над полями – в знак протеста против Рамона-Алонсо. Перезвоны словно бы затопили сумрак воспоминаниями, неся к Рамону-Алонсо, застывшему там в одиночестве, видение за видением – картины времен и занятий, от которых негодная тень отрезала его и отстранила. Юношу захлестнула тоска – и любовь к этим золотым голосам, взывающим к нему из утраченной земли, где живут счастливцы, магии чуждые; но колокола все не умолкали, и Рамон-Алонсо всерьез рассердился на узколобую глупость поселян, которые подняли столько шуму из-за дурацкой тени, и в запальчивости схватился за рукоять шпаги. Но когда он заметил, что в надвигающейся толпе есть женщины и даже дети, а протестный гул колоколов по-прежнему разливался в воздухе, он понял, что эту беду с помощью острого клинка не избыть. Так что Рамон-Алонсо повернул вспять тем же путем, каким пришел, и вскоре возбужденная, гомонящая толпа, что провожала его глазами, едва различала его смутный силуэт на темнеющем склоне холма, а взбудораженные голоса поселян уже не долетали до путника, и не слышал он ни звука, лишь звонкие колокола предостерегали против него всю округу.

Какое-то время Рамон-Алонсо расхаживал туда-сюда по склону холма, ежась под стылым ветром; его одолевали все те мысли, что возникают от голода, множатся на холоде и подкрепляются усталостью, которую несет с собой голод, – тут и сомнения, и страхи, и отчаяние. Кто он и что он такое – теперь, когда лишился тени? По-прежнему ли принадлежит он материальному миру? Рамон-Алонсо обреченно перебирал в уме все известные ему формы материи. Есть ли среди них такие, что лишены тени? Даже вода, даже облака имеют тень! А как насчет той зловещей сущности, с которой он теперь связан, как насчет лоскута тьмы, полученного от чародея? Теперь они c этой тварью все равно что сообщники, так? А не лежит ли на лоскуте тьмы проклятие?

Тут мысли его обратились к Судному дню. А нужна ли тень для спасения души? Есть ли благословенным святым дело до такой легковесной и неосязаемой вещицы? Но юноше сей же миг пришло в голову, что святые сами отринули материальный мир; они ведь и сами бесплотны, они – квинтэссенция духа, так что, чего доброго, тень они ценят куда выше, нежели он в состоянии вообразить.

И все это время, пока Рамон-Алонсо бродил по темнеющему склону холма, его сомнения воплощались в вопросах, а отчаяние подсказывало ответы; а ведь все они помалкивали бы, если бы только юноша не забыл захватить с собою немного еды в заплечной суме. Небесная синева все густела; над травой запорхали мотыльки, которые летают иначе, нежели крылатые создания дня, и раздавались тихие, странные звуки, коих не знает дневной свет; и наконец, точно королева, что неслышно прокрадывается в тронную залу через потайную дубовую дверцу, над тягучими сумерками ярко вспыхнула первая звезда.

В этот час Земля внушает особое благоговение; в этот час тайна ее разливается в воздухе и трогает детские сердца; только в эту пору, и не иначе, возможно разгадать ее непостижную древнюю историю; эту пору выбирает она, чтобы показаться во всем своем великолепии пролетающей комете, или духу, или любому чужаку, что странствует путями планет. Звезды зажигались одна за одной, но Рамон-Алонсо, озябший и одинокий, счастливее не стал: в мягком зареве ему открылся новый ужас. Ибо, опустив глаза и внимательно приглядевшись ко мху и траве, он заметил, что полученный от чародея лоскут тьмы кажется чуть темнее, нежели природный сумрак этого раннего звездного часа; так что выходит, только у него одного в ночи есть тень – только за ним одним неотвратимо ползет она. И снова погрузился он в горестные размышления, пытаясь догадаться, чем все кончится. Неужто он разделит очевидную участь нечистой подделки? Неужто он лишится вечного блаженства только потому, что лишился тени? Юноша сокрушенно раздумывал про себя, а ночь между тем сгущалась и скоро сделалась темнее лоскута тьмы. Когда же Рамон-Алонсо заметил, что фальшивка исчезла и что он на какое-то время стал таким же, как все прочие люди и предметы, не имеющие тени в ночи, он выбросил из головы мысли о будущем и снова направился к Арагоне, надеясь пройти по ее улицам, как любой другой путник.

Когда он добрался до деревни, была уже глубокая ночь и сияли все звезды до единой – не только те, что прокрадывались на небо друг за дружкой, пока никто не смотрит, но весь Млечный Путь. Давно уже отзвонили колокола, и деревню, по которой шагал Рамон-Алонсо, укрыла тишина. Но тишина эта полнилась перешептываниями – напряженная, сторожкая тишина. Все окна на верхних этажах были открыты; в темноте комнат затаились люди. Женщины выглядывали из-за занавесок. Караулили даже на чердаках. Но несмотря на всю свою нетерпеливую готовность, никто не заметил Рамона-Алонсо, пока тот не оказался чуть ли не в самом центре деревни. Может, селяне не рассчитывали, что чужак, которому пристало прокрасться тайком, воровски, войдет честной, уверенной поступью; может, люди слишком увлеклись, перешептываясь промеж себя; но скорее всего, они просто думали, что событие, которого они ждут, произойдет не прямо сейчас. Однако едва из верхнего окна донесся резкий, возмущенный возглас, как все, кто следил и бдил, тотчас же увидели юношу. Тогда тишину нарушили шум и гам – все опрометью кинулись вниз по деревянным ступеням; бряцали ножны, с треском распахивались двери, раздавались крики, на улице загрохотал топот бегущих ног.

– Во имя Веры, – кричали люди, – во имя Веры! Где он?

За спиной у Рамона-Алонсо не смолкал многоголосый гомон; а прямо перед собою он увидел четверых дюжих парней. Один держал в руке фонарь. Еще несколько шагов, и молодой идальго преодолел половину пути через деревню. Но эти несколько шагов лишь приблизили его к этой четверке. Позади него голоса звучали растерянно: вероятно, поселяне потеряли след чужака. А впереди, по-видимому, были только эти четверо – и никого больше. Рамон-Алонсо быстро направился к ним; они столь же рьяно и даже радостно устремились ему навстречу. Юноша выхватил клинок; нападающие – тоже.

– Во имя Веры! – вскричали они.

– Не все сразу, сеньоры, – отозвался Рамон-Алонсо, взмахнув шляпой, ведь на него надвигались все четверо одновременно. – По одному, будьте так добры!

При этих словах один из противников чуть замешкался, но кто-то из сотоварищей обернулся к нему.

– Это же во имя Веры, – напомнил он.

И они все вместе ринулись в бой: трое обрушились на Рамона-Алонсо, а четвертый стоял рядом, держа обнаженный клинок наготове и подняв фонарь высоко над головой.

– Во имя святого Михаила! – воскликнул первый, скрестив шпаги с Рамоном-Алонсо; юноша ловко отбил выпад.

– Во имя всех архангелов! – воскликнул воитель и снова атаковал Рамона-Алонсо.

Но тот уже сдернул с себя плащ, обмотал им левую руку и принял вражеский клинок на нее. А шпагой отбил колющий удар второго противника.

Но одному против троих долго не выстоять; а неподвижный фонарь и звонкий лязг стали уже оповестили толпу, заполонившую улицы, где искать чужака, пришлеца с нечистой тенью, как его тут прозвали, и поселяне спешили к месту событий. Рамон-Алонсо оттеснил нападающего в сторону, сбив клинок плащом, и, проскочив мимо, на миг оказался между ним и двумя другими противниками. И, проворно развернувшись, атаковал поселянина с фонарем.

У четверки был свой план: они, конечно же, загодя условились, что парень с фонарем не нападет вместе со всеми, но станет светить остальным. Они, надо думать, долго это все обговаривали и обсуждали, пока ждали Рамона-Алонсо. И фонарь они наверняка доверили самому худшему бойцу из них всех. Им и в голову не приходило, что Рамон-Алонсо набросится именно на него.

Когда же Рамон-Алонсо обошел трех нападавших сзади, каждый из них оборотился и на миг выжидательно замер, ибо всем известно: если в темноте у тебя за спиною – вооруженный противник, добра не жди. В этот самый момент Рамон-Алонсо и кинулся на человека с фонарем. Он сделал выпад, парировал и снова нанес колющий удар.

– Во имя матушки святой Анны! – воскликнул человек с фонарем, в последний раз замахиваясь шпагой. А в следующий миг острый клинок Рамона-Алонсо вошел ему между ребер.

Странная магическая тень нелепо завертелась на месте, когда Рамон-Алонсо схватил упавший фонарь той же рукой, на которой висел плащ, так что его глаза оказались защищены складкой ткани от света, который ослепил остальных троих. Вот только их было уже не трое; еще два-три десятка человек бежали вверх по улице – до них оставалось каких-нибудь несколько шагов. Взмахнув плащом и фонарем им в лицо и держа шпагу наизготовку, Рамон-Алонсо заставил троих противников отпрянуть назад, развернулся и побежал. Толпа хлынула вдогонку.

Юноше удалось немного опередить преследователей, но в ночи легко следовать на свет фонаря; Рамон-Алонсо не сходил с дороги – и вскоре его уже почти нагнал самый быстроногий из бегунов. Какое-то время они мчались во весь дух, но, когда Рамон-Алонсо понял, что его того гляди настигнут, он остановился и поставил фонарь на дорогу. Подбежал преследователь – но не из числа тех троих, с которыми еще недавно бился Рамон-Алонсо. Молодой идальго швырнул плащ ему в лицо, подхватил фонарь и понесся дальше. Подраться с ним еще успеется, думал юноша, если тот снова его нагонит. Но плащ накрыл поселянина с головой, клинок его проткнул ткань, да в ней и застрял, и толпа поравнялась с ним прежде, чем тот снова бросился следом за фонарем. Едва Рамон-Алонсо избавился от плаща, бежать сразу стало легче, и он понесся вперед как птица, наслаждаясь быстротой, как это бывает с атлетами в юности. А толпа принялась на все лады проклинать фонарь, который раскачивался и подпрыгивал далеко впереди: люди приняли его за один из адовых огней, напрочь позабыв или просто не зная о том, что это – благонадежный фонарь честного бакалейщика из их собственной деревни.

Остановить Рамона-Алонсо поселяне зареклись и пытаться и честили его именами известных демонов, да только беглец слышал их не лучше, чем эти самые демоны. Однако юноша отметил про себя, что, хотя жители Арагоны сражались или преследовали чужака, как явствовало из их воплей, во имя Веры, во имя святого Михаила, во имя святого Иосифа, во имя святого Иуды, который не Искариот; во имя всех святых и во имя короля, никто не крикнул «во имя Тени». А ведь из-за тени весь сыр-бор и поднялся, раздраженно думал про себя Рамон-Алонсо. Даже там, где речь идет о сущем пустяке, всегда есть по меньшей мере две точки зрения.

С тех пор как он сбросил плащ, он все дальше отрывался от преследователей, но вот какой-то прыткий поселянин, похоже, снова обогнал всех прочих. Его топот раздавался все громче, заглушая и гомон, и шум толпы. Слева между густыми изгородями пролегала узкая улочка, уводя на более широкую дорогу. И вот настал момент пустить фонарь в ход – ради чего, собственно, юноша и тащил его всю дорогу. Он пробежал вниз по улочке, пока не обнаружил лазейку в изгороди справа. Тогда он укрепил фонарь повыше в изгороди слева, засунув его между веток. А сам протиснулся в лазейку справа и, срезая угол широкого поля, неслышно побежал к дороге, с которой свернул совсем недавно.

Вскоре преследователи добрались до фонаря. Они не услышали, как чужак крадучись пересекает поле: они обступили фонарь, и сняли его, и, обнаружив, что беглеца нигде нет, рассыпались во все стороны, высматривая, куда же тот делся; и кто-то помчался через поле к дороге вдогонку за Рамоном-Алонсо. Но поборники веры потеряли слишком много времени и шагов его больше не слышали. Следовать за фонарем было куда как просто, но теперь, когда путеводный свет их больше не вел, пришлось пошевелить мозгами и напрячь слух, а с этим делом поселяне справились не сразу.

Поначалу за спиной у Рамона-Алонсо еще раздавались голоса, затем преследователи отстали и крики их смешались с дальними отзвуками ночи. Юноша неспешной трусцой бежал себе дальше. Вскоре поселяне, по одному-двое и небольшими группами, вернулись с дорог и улочек, и снова собрались в деревне, и всю ночь напролет толковали о том, как они порадели на благо Веры. Люди судили и рядили, откуда нечистый взялся и куда подевался, и без конца рассказывали об одном и том же, но с разных точек зрения, а мудрые старики, которые весь вечер просидели дома, осаживали молодежь и прозорливо строили догадки. Когда же сравнили слова одних, других и третьих, стало ясно, что магии в этом деле было столько, что никому бы и не поверилось, кабы не случилось того, что случилось. А один мудрый старец, который до сих пор молчал, многозначительно покачал головой и, когда все выжидательно примолкли, веско проговорил:

– Что ж, магия сгинула. Хвала всем святым!

– Воистину, сгинула! – подхватили все.

И пошли спать.