Прежде чем отправиться домой, я заехала в клинику и сдала кровь на анализ, срок готовности три рабочих дня. Были у меня подозрения, стоило зафиксировать и убедиться, что мне не померещилось.Закончив с этим, вернулась домой. Странное состояние – смесь ярости, страха и какой-то необъяснимой решимости не прошло. В моей сумке лежали документы, которые Алексей так хотел, чтобы я подписала, и копии заявления, которое я оставила у адвоката. Первый залп в войне, которой я не желала, но избежать которой уже не могла.Квартира встретила меня тишиной. Алексей действительно уехал – его чемодана не было, шкаф в спальне зиял полупустыми полками. Сложно было поверить, что всего сутки назад моя жизнь была другой. Целой. Пусть и трещавшей по швам, но всё же моей жизнью.Я прошла на кухню, машинально поставила чайник. Углубление в стене, образованное от удара бутылкой, молчаливо упрекало меня за несдержанность. На столе лежала записка, написанная аккуратным почерком мужа: "Вернусь через неделю. Подумай о моём предложении. Ради Таи".Тая! Я схватила телефон – несколько пропущенных от дочери.Набрала её номер, послышались длинные гудки, но никто не отвечал. Через минуту пришло сообщение: "Мама, у меня начались занятия онлайн, не могу говорить. Я осталась у бабушки. Папа сказал, тебе нужно побыть одной. Это правда? Люблю, целую".Я стиснула телефон. Даже с дочерью он умудрился манипулировать, выставляя меня нестабильной, нуждающейся в одиночестве.Начала печатать ответ: "Милая, мне не нужно быть одной. Наоборот, я очень хочу тебя видеть. Приезжай домой".Но отправить не успела – в дверь позвонили. На пороге стояла Мария, в льняном светлом костюме, с бутылкой вина и пакетом еды из нашего любимого итальянского ресторана.– Не прогонишь? – она попыталась улыбнуться, но вышло натянуто.Часть меня хотела захлопнуть дверь перед её лицом. Но другая часть – та, что требовала ответов – взяла верх.– Входи, – я отступила, пропуская её внутрь.Мария прошла на кухню с такой непринуждённостью, словно не она вчера стонала в объятиях моего мужа в нашей спальне. Я наблюдала, как она расставляет контейнеры с едой на столе, открывает ящики в поисках штопора, достаёт бокалы – всё так знакомо, так привычно. Мы делали это сотни раз – собирались на моей кухне, открывали вино, болтали о работе, о детях, о жизни.– Ты, наверное, не ела весь день, – она говорила тихо, избегая смотреть мне в глаза. – Я принесла твои любимые равиоли с рикоттой и шпинатом.– Почему ты здесь, Маша? – я скрестила руки на груди. – Зачем этот спектакль?Она наконец подняла глаза – покрасневшие, с тенями усталости:– Это не спектакль, Лена. Я пришла… извиниться. Объясниться. Не знаю, – она беспомощно развела руками. – Просто не могла оставить всё как есть.– Извиниться за то, что спала с моим мужем? Или за то, что всё это время лгала мне в лицо? – моя ярость была холодной, контролируемой.– За всё, – она опустилась на стул. – Ты не представляешь, как я себя ненавижу.– Не представляю, – согласилась я.– Это началось больше года назад, – она смотрела в стол. – Я не искала этого, клянусь. Мы работали над проектом для клиники, допоздна сидели над бумагами…– Избавь меня от интимных подробностей, – я отвернулась к окну, не в силах видеть её лицо.– Я не об этом, – она вздохнула. – Я о том, что никогда не планировала разрушать твою семью. Это просто… случилось.– "Случилось"? – я резко обернулась. – Целый год за моей спиной, просто "случилось"?– Я несколько раз пыталась всё прекратить, – её голос дрогнул. – Но Лёша… он умеет убеждать. И я была слабой.Какой-то частью сознания я понимала, что она говорит искренне. За годы дружбы я научилась распознавать её ложь. Сейчас она не лгала – или, по крайней мере, не полностью.– Почему сейчас? – я скрестила руки на груди. – Почему ты пришла сейчас, а не месяц или год назад?Мария поднялась, подошла к окну, встала рядом со мной, глядя на вечереющий город:– Потому что всё зашло слишком далеко. Потому что Алексей меняется. Становится… другим. Я начала его бояться.Что-то в её голосе заставило меня насторожиться:– Бояться? Почему?– Он связался не с теми людьми, – она говорила почти шёпотом, нервно облизнув губы. – Эти сингапурские инвесторы… Алексей думал, что имеет дело с обычной инвестиционной компанией. Но за ними стоит Виктор Гранкин. А это совсем другой уровень.– Что Алексей наделал? – прошептала я.– Двенадцать миллионов долларов, Лена. Он взял их у этой сингапурской компании на развитие азиатского проекта. Обещал удвоить за полгода. Но когда проект провалился и деньги исчезли, выяснилось, что за красивой вывеской скрывается структура Гранкина. Теперь он требует компенсацию, и единственный способ – продать "Кристалл".– Я не дам этого сделать, – твёрдо сказала я. – Я не продам центры. Это не просто бизнес, это…– Я знаю, – она кивнула. – Это твоя миссия. Твоё детище. Именно поэтому Алексей… – она осеклась.– Что? – я повернулась к ней. – Что он задумал?Мария отошла к столу, открыла бутылку вина, наполнила два бокала:– Давай сначала поедим. Ты бледная совсем. А потом поговорим.Внутренний голос предупреждал меня: не доверяй, будь настороже. Но я была так измотана, так голодна – и да, так отчаянно нуждалась в объяснениях, что согласилась.Мы сели за стол. Маша распаковала контейнеры с едой, достала приборы, всё с той же непринужденной домашностью, от которой у меня тоскливо сжалось сердце. Потому что это было напоминанием о том, что больше никогда не вернётся.Равиоли действительно были вкусными. Я не осознавала, насколько голодна, пока не начала есть. Мария поддерживала непринуждённую беседу: о нашем общем знакомом, который попал в больницу с аппендицитом, о выставке, открывшейся в городе, о книге, которую недавно прочитала. Словно не было ни измены, ни конфронтации, ни разрушенных жизней.Я наблюдала за ней, пытаясь понять: это отточенная социопатия или искреннее желание хотя бы на время вернуться в прежние отношения?После еды она достала из сумки папку:– Вот, я принесла тебе кое-что. Это копия переписки между Алексеем и представителями той сингапурской компании. Я сделала её тайком. Ты должна знать, с чем имеешь дело.Я взяла папку, открыла её. Внутри были распечатки email'ов и мессенджера.– Что тут?– Переписка за последний месяц, – Мария подлила мне вина. – Формально всё от лица сингапурских партнёров, но стиль узнаваемый. Гранкин не угрожает напрямую. Но читай между строк.Я начала просматривать сообщения. Холодные, вежливые фразы, за которыми чувствовался стальной стержень:"Алексей, надеюсь, ты понимаешь важность соблюдения сроков. Моё терпение не безгранично"."Семьи должны принимать решения сообща. Иногда требуется профессиональная помощь для урегулирования разногласий"."Твоя дочь учится в отличной школе. Было бы печально, если бы её пришлось перевести в менее престижное заведение"."Доктор Ковач проводит замечательную работу в своей клинике. Уверен, она понимает важность поддержания репутации".Через пару минут я почувствовала лёгкое головокружение, и строчки начали расплываться перед глазами. Странно, я выпила всего один бокал вина.– Видишь? – Мария наблюдала за мной. – Никаких прямых угроз. Но каждый, кто вращается в этих кругах, понимает подтекст.– И что ты предлагаешь? – я отложила папку, чувствуя нарастающую тяжесть в теле.– Тебе нехорошо?– Немного кружится голова, – я потёрла виски. – День был тяжёлый… Из-за тебя и Алексея…– Может, прилечь? – она встала, подошла ближе. – Ты бледная совсем.Что-то не так. Я попыталась сосредоточиться, но мысли путались. Посмотрела на бокал, вино как вино, ничего необычного.– Что ты мне подмешала? – слова давались с трудом, язык словно распух во рту.– О чём ты? – она выглядела обеспокоенной, даже испуганной. – Лена, тебе плохо? Давай я вызову врача.Я попыталась встать, но комната закружилась. Схватилась за край стола, опрокинув бокал. Красное вино разлилось по белой скатерти, словно кровь.– Нееет, – слово растянулось, превратилось в нечленораздельный звук. – Что ты… с-сделала…Я попыталась дотянуться до телефона, но он лежал слишком далеко. Руки стали ватными, непослушными. Правая сторона лица начала неметь.Мария смотрела на меня с выражением глубокого сожаления, смешанного со страхом:– Прости, Лена, – её голос доносился словно сквозь вату. – У нас не было выбора.Она достала телефон, быстро набрала номер:– Это я. Похоже на гипертонический криз или инсульт. Да, сейчас же. Адрес тот же.Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в темноту, её лицо, склонившееся надо мной, и шёпот: “Гранкин не делает пустых угроз. Если мы не поможем Алексею, мы все потеряем всё”.Звук сирены. Белый потолок. Чьи-то руки, пристёгивающие ремни безопасности. Резкий запах лекарств.Я приходила в сознание частями, фрагментами, как будто кто-то склеивал разбитую мозаику. Вот только последовательность была нарушена, а некоторые кусочки отсутствовали совсем.– Давление стабилизируется. Реакция зрачков нормальная, – чей-то профессиональный голос.– Хорошо. В клинике сделаем МРТ, – это голос Маши, но какой-то другой, деловой, отстранённый. – Готовьте палату в восточном крыле.– Но разве не нужно в городскую больницу? – мужской голос, незнакомый. – По протоколу…– Я её лечащий врач и близкий друг семьи, – отрезала Мария. – Беру на себя ответственность. В "Реновацио" всё необходимое оборудование. К тому же, нужна деликатность, семья на виду, любая утечка в прессу может навредить репутации."Реновацио". Название частной клиники Марии, её гордости. Элитный реабилитационный центр для VIP-пациентов. Я была там несколько раз: на открытии, на благотворительных мероприятиях. Белоснежные стены, современное оборудование, холл с живыми растениями и стеклянным потолком.Я пыталась сказать что-то, возразить, но из горла вырвался только хрип.– Лежите спокойно, Елена Михайловна, – сильные руки удержали меня на носилках. – Мы о вас позаботимся.В следующий раз я пришла в себя уже в палате. Белые стены, аппаратура, капельница, присоединённая к моей руке. Высокие окна с видом на сосновый лес – визитная карточка "Реновацио".– Она очнулась, – услышала я женский голос. – Доктор Ковач, пациентка из третьей палаты пришла в себя.Послышались быстрые шаги, и в поле зрения появилась Мария – в белом медицинском халате, с фонендоскопом на шее и бейджем "Д-р М. Ковач" на груди.– Как мы себя чувствуем? – она наклонилась ко мне, светя в глаза маленьким фонариком. Её голос был профессионально-безличным, будто мы никогда не были знакомы.– Что… ты… сделала? – каждое слово давалось с трудом.– У вас был гипертонический криз, переросший в микроинсульт, – она говорила громко, явно для присутствующей медсестры. – Классическая транзиторная ишемическая атака. К счастью, мы быстро среагировали, и серьёзных повреждений удалось избежать.– Ты… подмешала… что-то, – мой язык всё ещё плохо слушался.– Видите? – Мария обернулась к медсестре. – Спутанность сознания, паранойя. Классические симптомы. Подготовьте лёгкое успокоительное и сообщите в лабораторию, что нам понадобятся дополнительные анализы.Медсестра кивнула и вышла. Как только дверь закрылась, Маша резко изменилась, исчезла профессиональная отстранённость, лицо стало напряжённым, голос понизился:– Прости, Лена. У нас действительно не было выбора.– В-выбор есть… всегда… Что… ты… подмешала? – я старалась говорить чётче.– Комбинацию препаратов. Ничего смертельного, поверь. Всего лишь чтобы сымитировать симптомы инсульта.– Зачем? – это слово я выговорила почти нормально.Она отвела глаза:– Потому что Гранкин не оставляет людям выбора. У него досье на каждого из нас. На меня, нарушения в лицензировании клиники, неофициальные источники финансирования исследований. На Алексея, долги, сомнительные сделки. Если мы не поможем ему получить деньги…– Что случится?– Мою клинику закроют по анонимному доносу. Алексея исключат из всех профессиональных ассоциаций, банки перестанут с ним работать. Таю переведут из частной школы в обычную, родители других детей не захотят, чтобы их дети общались с "неблагополучной семьёй".– Причём… тут я? – я чувствовала, как внутри нарастает холодок.– Единственный способ расплатиться – продать "Кристалл". Не долю Алексея, а целиком. Но не просто продать, а так, чтобы сделка выглядела безупречно для налоговой. Гранкину нужны чистые документы для отмывания.– Но… почему… – я сделала паузу, сглотнула, пытаясь заставить язык работать лучше, – …зачем травить меня?– Потому что ты бы никогда не согласилась добровольно. А у нас есть только месяц до конца квартала, – она присела на край кровати. – Гранкин сказал Алексею: либо деньги, либо мы все становимся изгоями. Не физически, понимаешь? Просто… нас больше не будет существовать в нашем мире. План был такой: ты попадаешь сюда с диагнозом "инсульт". Я, как твой лечащий врач, подтверждаю временную недееспособность. Алексей, как муж, получает право подписи по доверенности и закрывает сделку.– А потом? – каждое слово было битвой.– А потом ты чудесным образом идёшь на поправку. У Алексея нет долгов перед Гранкиным, моя клиника продолжает работать. Ты сохранишь ясность ума и сможешь растить дочь. А главное, мы все остаёмся частью общества, а не изгоями.Я смотрела на неё, не веря своим ушам:– Сумасшедшая… Ты… серьёзно думала… что это сработает? Вы с Алексеем хотите сделать меня нищей? Я ведь… ничего не получу… верно?– Верно, – в её голосе послышались раздражённые нотки. – Лена, ты не понимаешь, как работает мир Гранкина. Это не просто деньги. Это образ жизни, связи, возможности. Без этого Тая не поступит в приличный университет, ты не получишь ни одного гранта, а я буду лечить простуды в районной поликлинике.– Плевать на тебя, хоть… сортиры вылизывай… Что с Таей?.. – я почувствовала приступ паники.– С ней всё в порядке. Пока. Но Гранкин уже намекнул, что Таю сделают парией.Я потрясённо замолчала. Сволочи. Ради своего благополучия Алексей готов пожертвовать благосостоянием родного ребёнка.– Лена, ты просто полежишь тут, пока мы не завершим сделку. Ничего более. Не стоит накручивать лишнего.Страх продолжал держать меня в своих ледяных тисках, не давая мне нормально дышать и мыслить. Она говорила о моём заточении, как о деле решёном.– Ты… не сделаешь этого, – я попыталась придать голосу уверенности. – Ты не такая.– Какая? – горько усмехнулась Мария. – Женщина, которая спит с мужем лучшей подруги? Врач, который использует пациентов для незаконных экспериментов ради финансирования? Поверь, Лена, мы все уже давно не те, какими себя считаем.Дверь открылась, и вошла медсестра с подносом. На нём лежал шприц с прозрачной жидкостью.– Это поможет тебе расслабиться и поспать, – бывшая подруга взяла шприц. – А завтра мы поговорим снова. Надеюсь, ты примешь правильное решение.– Не смей! – я попыталась отодвинуться, но тело не слушалось.– Это всего лишь лёгкое снотворное, Лена, – она ввела иглу в капельницу. – Не бойся. Я о тебе позабочусь.Жидкость потекла по трубке. Через несколько секунд я почувствовала тяжесть на веках.– Спи, – Мария погладила меня по руке, и в этом жесте была такая знакомая нежность, что на миг мне показалось, что всё происходящее – кошмарный сон. – Завтра будет новый день.Я боролась со сном изо всех сил, но препарат был сильнее. Последнее, что я увидела перед тем, как отключиться, её лицо, грустное и решительное одновременно.И взгляд, взгляд человека, который попал в ловушку системы и теперь затягивает в неё других, чтобы спастись самому.